Марко Миссироли – Верность (страница 15)

Отослав сообщение, София прислонилась головой к окошку скоростного поезда «Белая стрела». Эсэмэска поставила крест на всем – Милане, учебе, писательстве, надеждах, что и для нее звезды сойдутся на Севере. Согласно ее собственной трактовке, она пережила приключение, прояснившее ситуацию: она – бездарная молодая особа, написавшая историю о том, как обстоят дела. Ее жизнь – храм, который ей только предстоит построить, сказал Халиль, когда они прощались в кафе и София призналась, что решение уехать приняла сгоряча. Он постарался ее урезонить, однако она сказала, что сильно скучает по отцу. Тогда Халиль замолчал, вернулся к кофемашине, выпустил из агрегата пар и помыл его. Затем подошел к ней и обнял. В конце смены София сняла фартук, позвонила начальнику и рассказала о своем желании вернуться в Римини. По пути домой Милан словно провожал ее, будто знал, что она уезжает. То, что здесь можно затеряться на любой улочке, здания на пьяцца Миссори с торчащими между шпилями гарпиями, железные трамваи, несущиеся по трамвайным путям прямиком к Дуомо, куда-то вечно спешащие прохожие – ей будет так этого недоставать. Она поняла это позже, когда в своей комнатенке на Острове собирала чемодан, заталкивая внутрь тряпки, ноутбук и купленные за эти месяцы книги, которые она все-таки решила оставить, чтобы вернуться за ними позже, пока не истечет аренда. Покончив со сборами, она села на кровать. Окинула взглядом голую комнату: сейчас она понимала, что уезжает, чтобы не сдаться. Если она полюбит большой город, то день за днем позабудет и Адриатику, и папины тапки, оставленные в столовой. А если поддастся обаянию профессора, то скатится до штампов. И потом, все эти неприятности: сначала к ней на работу заявилась его жена, а затем и он сам – как она попала в этот водоворот?

Однако у нее остался рассказ. Она описала то, что произошло с ее мамой тогда в «Фиате Пунто», выбрав для этого самые верные слова: это стало ее вознаграждением, повторяла она себе, когда так и не сомкнула глаз в свою последнюю ночь в Милане, когда сложила семь листков «Таких дел» себе в блокнот, когда тащила чемодан в метро, когда покупала билет на «Белую стрелу» на 10:35, когда села у окна и ответила на последнее сообщение Пентекосте. Она переслушала запись их встречи, когда профессор ласкал ее шею, а она подставила ему затылок. Его рука у основания волос, напряженность ее шеи. Ей хотелось, чтобы у него осталась эта запись – пятьдесят минут и тридцать семь секунд: доказательство того, что они что-то значили друг для друга.

Она перестала об этом думать только после того, как поезд миновал Болонью и за окном замелькали сельские пейзажи Эмилии с аккуратными деревенскими домами и фермами. В Фаэнце ей пришло сообщение: «Это шутка?» – и сразу еще одно: «Сейчас наберу, пожалуйста, возьми трубку». Телефон завибрировал, она отодвинула его в сторону. Он все пищал и пищал. Запихнув телефон в кармашек рюкзака, София задремала. В полудреме у нее заныли кости, она потерла руки и ноги – все тело занемело. Выпрямившись, она взглянула в окно и узнала Романью. После Имолы поля за окном стали другими – более плавными. Изрезанные посадки чередовались с иной периодичностью, сливаясь друг с другом, будто люди сеяли или собирали урожай бок о бок. Наконец «Белая стрела» переехала дамбу, и у Софии перехватило дыхание – все-таки возвращаться домой было непросто.

Ей помогли с чемоданом. Выйдя из вагона, она поняла, что попросту сбежала из Милана. Ее поразило овладевшее ею спокойствие – как же тревожно ей было до этого! Спустившись по подземному переходу, она вышла с вокзала, достала телефон и увидела три пропущенных звонка и четыре сообщения от Пентекосте. В первом говорилось: «Позвони мне хотя бы на минуту, как только сможешь. Спасибо». София направилась к остановке и села в автобус № 1, направлявшийся в Ина Каза – спальный район, построенный в пятидесятых-шестидесятых; умная архитектура за пару лир, объединившая стариков, детей и внуков во дворах с бакалеями, барами и импровизированными картежными столами, разбросанными вокруг школы Ламбрускини и муниципального детского садика. Теперь умерших стариков заменили иммигранты, однако район не утратил своей прелести – хотя с каждым приездом София и боялась, что он изменится до неузнаваемости. За окном замелькали городские окраины: чем ближе она подъезжала к дому, тем сильнее колотилось сердце.

Их хозяйственный магазинчик был открыт, ей было неприятно его видеть с тех пор, как они пустили арендаторов. Проехав еще немного, она сошла на остановке перед баром «Дзета», поднялась по мощеным школьным улочкам, которые и привели ее к родному дому – на балконе их квартиры распустились цветы. Отступив пару шагов назад, она отметила, что цветы желтые. Достав ключи, София подошла к подъезду, втащила по ступенькам чемодан, открыла дверь и заторопилась на кухню, распахнула балконную дверь и увидела, что в трех вазонах желтеют фиалки.

– София!

– Откуда тут цветы? – спросила она, не сводя взгляда с вазонов.

– Я купил – там, напротив.

Обернувшись, увидела отца – в майке и с сигаретой, в бермудах и тапках. Сигарету он держал вертикально, чтобы не сыпался пепел.

– Я бы тебя встретил.

– Хотела сделать тебе сюрприз.

У отца были мешки под глазами и тусклые, седые, недавно подстриженные волосы. Стряхнув пепел в раковину, он отнес чемодан в ее комнату.

– Что-то случилось?

На балконе не было цветов с того времени, когда мама сажала тюльпаны. София присела, настенный календарь с фра Индовино застрял на марте, она перелистнула его на апрель. Огляделась вокруг. Кухонный пенал теперь висел ровно, плитку очистили от излишков штукатурки, а батареи покрасили. Рядом с холодильником стоял фарфоровый поросенок с деревянной ложкой.

Поднявшись, она снова вышла на балкон. В каждом вазоне было по семь фиалок, некоторые росли слишком близко. София потрогала землю: она была влажной и пахла лесом. Опустив взгляд, она заметила в углу мамино ведерко с инструментами. Почти детские грабли, лопатка, ножницы и перчатки.

– Я достал их из подвала, – улыбнулся отец.

София кивнула.

– В Милане с тобой что-то случилось?

София уставилась на инструменты в ведерке.

– Нет, все в порядке, – медленно повторила она и подошла к нему вплотную, чуть качнулась вперед и, положив руку на отцовское плечо, застыла – маленькая девочка, никогда не понимавшая отца, и он, скупой на нежность, приласкал ее как умел: погладил лопатки и макушку.

– Давай я отвезу тебя туда, – прошептал он, заметив, как из глаз дочери покатились слезы. Он все еще сжимал ее в объятиях. – Я тебя туда отвезу.

– Я не хочу к ней.

– Поедем к маяку, – и отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, – там легко дышится. Сейчас вот переоденусь в чистое.

Только оставшись одна и вытирая слезы рукавами свитшота, София осознала, что вернулась домой. Ей вспомнилось, как они жили втроем и держали магазин, отец взвалил на себя обязанности разнорабочего, а мама стояла за прилавком и записывала в желтую тетрадку все задания для отца по поступившим заказам. «Зеркало для синьоры Ассунты, повесить в течение двух дней». «Дрель и штукатурка для Чески, перевесить картину». У отца всегда было полно работы, и дела в магазине шли бойко даже после того, как открыли «Obi» на виа Мареккьезе, где можно было найти буквально все на свете. Как отец был счастлив в их магазинчике! И мама, которая осталась в той жизни.

София пошла в свою комнату, открыла чемодан и перетряхнула все вещи. Достала из чемодана семь листков бумаги, сложенных пополам. В верхнем левом углу было старательно выведено название «Такие дела». Прошла к отцу в ванную. В бежевой рубашке и джинсах тот причесывался перед зеркалом, стараясь укротить расческой торчавшие вихры. Заметив дочь, сказал:

– Сейчас идем.

Она протянула ему рассказ.

– Что это?

– Это тебе.

Андреа подписал справку о выписке из больницы и попросил Кристину отвезти его домой. Температура спала, рука пульсировала, врачи настаивали на том, чтобы оставить его еще на одну ночь. Пошло заражение, и если кости были в порядке, то сухожилия – нет. Однако это не стало для него новостью. Он ушел из «Фатебенефрателли», заполнив перед этим бумагу, в которой подробно изложил произошедший с ним инцидент: около парка Семпьоне на него набросилась бездомная собака светлого окраса, раньше ее он не видел и никоим образом не дразнил.

Андреа ждал, пока Кристина подгонит машину, вечерело, ему даже померещились ласточки. Как только она подъехала, Андреа сел в машину, пристегнул ремень и стал неотрывно смотреть на сумеречное небо. Затем, взглянув на Кристину, сказал:

– Спасибо.

– Почему ты мне сразу же не позвонил?

– Думал, обойдется.

– Я имела в виду, все эти чужие люди вокруг…

Андреа промолчал; в последнее время он все чаще отмалчивался, даже с Кристиной. Хотя у него и был ответ, он оставил его при себе: от этого напряженность между ними только росла. На этот раз Андреа хотелось признаться: мне было приятно видеть всех этих чужих людей. Очнуться на больничной койке в окружении близких Маргериты было для него успокоением. Маргерита и ее бодрая старушка-мать – эти две фигуры у его изголовья превратили назойливость в искреннюю заботу. Впрочем, и муж – Андреа сразу же прочитал это по позе, усталой красоте и чему-то еще – был под стать жене.