Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 15)

Как утомительно долго длилась для Жюстины эта сцена и как разрывалась ее душа от необходимости наблюдать все это!

Наконец насыщенные и утомленные участники этого скандального спектакля поднялись, чтобы снова двинуться в путь. Молодой хозяин отошел к кустарнику, в котором пряталась Жюстина, желая очистить свой зад от обильных возлияний, доставшихся на его долю. Приподнимаясь, он заметил краешек платка, покрывавшего голову Жюстины.

– Жасмин, – позвал он своего слугу, – мы преданы, нас разоблачили… Женщина, нечистая тварь, видела наши таинства. Подойди-ка. Вытащим эту мерзавку и узнаем, что она здесь делает.

Перепуганная Жюстина не дала им времени осуществить задуманное: она сама выскочила из кустов и бросилась к ногам молодых людей.

– Господа, – воскликнула она, протягивая к ним руки, – удостойте милосердия несчастную, чья судьба заслуживает сожаления больше, чем вы можете вообразить. Мало кто может равняться со мною в этом… Пусть положение, в котором вы меня застали, не внушает вам никаких подозрений: оно скорее следствие моих несчастий, а не моих поступков. Вместо того чтобы увеличивать число моих бед, пожалуйста, помогите мне облегчить хоть как-нибудь это невыносимое бремя.

Господин де Брессак, а именно таково было имя молодого господина, будучи человеком весьма злобным и развратным, не обладал чувством сострадания. К сожалению, сладострастие обычно заглушает в человеческом сердце и жалость, и отзывчивость. Оно лишь ожесточает. То ли потому, что постоянный поиск наслаждений ведет к душевной апатии, то ли потому, что мощные потрясения плоти угнетают нервную систему и притупляют чувственность. Во всяком случае, распутник редко бывает отзывчивым, умеющим сострадать человеком. Но эта, обычная для людей, о которых мы говорим, черствость соединялась в Брессаке еще с глубочайшим отвращением к женщинам, закоренелой ненавистью ко всему, что отличает этот грязный, по выражению Брессака, пол. Так что у Жюстины было мало надежд пробудить в нем те чувства, на кои она рассчитывала.

– Пташка лесная, – сказал он сурово, – ищи дураков в другом месте: ни меня, ни моего друга женщины ничуть не трогают. Они внушают нам ужас, и мы бежим от них. Если ты хочешь испросить милостыню, поищи людей, способных на добрые дела. Мы же всегда творим только дурные. Кстати, скажи-ка, несчастная, ты видела, что мы делали с этим молодым человеком?

– Я видела, как вы разговаривали, сидя на траве, – ответила предусмотрительная Жюстина, – и ничего больше, клянусь вам.

– Мне хочется тебе верить, – сказал Брессак, – и в этом твое спасение. Если бы я узнал, что ты выведала еще что-нибудь, ты бы отсюда не выбралась… Жасмин, – повернулся он к слуге, – еще рано, и у нас есть время послушать историю этой девицы. Послушаем, а потом решим, что с ней делать.

Молодые люди уселись на траву, а Жюстина, устроившись возле, рассказала им со своей обычной наивностью о всех тех бедах, которые обрушились на нее со дня ее рождения.

– Итак, Жасмин, – сказал, поднимаясь с земли, Брессак, – будем на этот раз справедливы. Беспристрастная Фемида вынесла приговор этому созданию. Не допустим, чтобы желания богини были жестоко обмануты, и приведем в исполнение тот приговор, который был этой преступнице вынесен. Убьем ее!.. Это убийство не может считаться преступлением: мы всего лишь восстанавливаем моральный порядок. Ведь мы, к несчастью, нередко его нарушаем. Воспользуемся же смело возможностью, которую нам предоставляет случай.

И вот жестокосердцы, подняв несчастную с земли, потащили ее к группе деревьев, смеясь над ее слезами и воплями.

– Разденем ее для начала, – сказал Брессак, срывая с Жюстины одежду. Все, чем может привлечь мужчину противоположный, столь презираемый Брессаком пол, открылось его глазам. Жюстина лежала на земле в глубоком обмороке.

– Мерзкое существо – женщина, – говорил Брессак, ногой переворачивая бесчувственную Жюстину на спину. – Мерзкое животное, не правда ли, Жасмин? – Он смачно сплюнул на землю и продолжал: – Скажи-ка, мой любимый, тебе что-нибудь нравится в этом животном?

– Ничего, даже задница, – отвечал лакей.

– Вот то, что дурням представляется божеством, то, что так обожают эти идиоты… Взгляни на этот живот с дыркой внизу, на эту мерзкую вагину… Вот он, этот нелепый храм, мастерская человеческих поколений. Нет, ни капельки жалости, Жасмин! Давай привяжем эту мошенницу.

На бедную девочку накинули путы, сплетенные из галстуков и носовых платков ее мучителей. Привязанная за руки и за ноги сразу к четырем стволам, она испытывала страшные мучения: холодный пот покрывал ее чело, голова свесилась на грудь, тело сотрясали судороги. Ей казалось, что она вот-вот испустит дух. И чем больше она страдала, тем в большее возбуждение приходили устроители это спектакля: со сладострастным удовольствием они наблюдали эти муки.

– Ну, теперь хватит, – сказал Брессак, – я полностью удовлетворен на этот раз. Жюстина, – продолжал он, развязав ее и приказав ей одеться, – не болтайте об этом происшествии и ступайте с нами. Если вы останетесь со мной, вам не придется раскаиваться. Моей матери требуется камеристка, я приведу вас к ней; судя по вашим рассказам, я вполне могу за вас поручиться. Но если вы злоупотребите моей добротой, если вы обманете мое доверие или откажетесь следовать моим указаниям, взгляните на эти деревья, присмотритесь к земле под их ветвями – именно здесь вы будете похоронены. И помните, что от нашего поместья до этого мрачного места всего лишь одно лье. Так что доставить вас сюда будет чрезвычайно легко.

Самый пустой призрак благополучия подобен для несчастного утренней росе, появившейся на увядших накануне цветах, – под лучами солнца она переливается алмазами, и цветы кажутся живыми. Жюстина в слезах кинулась в ноги тому, кто показался ей ее будущим верным покровителем. Она клялась быть послушной и исполнительной. Варвар Брессак, столь же бесчувственный к радости Жюстины, как и к ее наивной печали, лишь сухо бросил ей:

– Посмотрим…

Они отправились в путь. Молодые люди шли впереди, о чем-то вполголоса переговариваясь, Жюстина следовала за ними молча. Через час с четвертью они подошли к замку госпожи де Брессак, роскошь и великолепие которого сказали Жюстине, что, какое бы место она там ни занимала, все у нее будет прекрасно и жить она будет в довольстве. Только бы чья-нибудь злая воля не разрушила это благополучие.

Через полчаса после их прихода в замок Брессак позвал Жюстину к своей матушке.

Госпожа де Брессак была женщиной лет сорока пяти, еще красивой, благородного вида, но чрезвычайно строгих взглядов на нравственность. Гордясь тем, что не совершила в своей жизни ни одного ложного шага, она не прощала слабостей другим. Вследствие этого сын не питал к ней нежных чувств, и она, если можно так сказать, вырвала его из своего сердца. Брессак, как мы уже узнали, был грешен во многом. Но где проще всего можно добыть индульгенцию, как не в материнском сердце? Муж госпожи де Брессак, отец молодого человека, оставил ее вдовой два года назад, присоединив к ста тысячам экю ее ежегодной ренты свое состояние, составлявшее сумму гораздо большую, так что юный злодей наследник должен был бы иметь почти миллионный ежегодный доход. Но вопреки его большим ожиданиям госпожа де Брессак установила сыну мизерный пансион: могло ли хватить двадцати тысяч франков на оплату его развлечений? Этот вид сладострастия обходится дорого. Разумеется, мужчины стоят дешевле женщин, но вожделение к ним у людей такого рода возникает гораздо чаще: ведь стремишься быть не только любовником, но и любовницей.

Ничто не могло заставить юного Брессака поступить на какую-нибудь службу: он решительно отметал все, что могло бы хоть в какой-то степени ограничить его распутные прихоти.

Три месяца в году госпожа де Брессак проживала в замке, в котором должна была теперь служить Жюстина. Остальное время она проживала в Париже. Но эти три месяца сын должен был неотлучно находиться рядом с нею. Какое мучение для человека, ненавидящего свою мать! Любой день, проведенный им вне Парижа – центра всех мыслимых наслаждений, казался юному Брессаку потерянным.

Брессак приказал Жюстине рассказать своей матери все, что Жюстина уже рассказала ему. Как только она закончила рассказ, почтенная дама обратилась к ней с такими словами:

– Ваше чистосердечие и наивность позволяют мне не сомневаться в искренности ваших слов. Единственное, что я хотела бы знать точно, так это то, что вы действительно дочь того человека, которого вы называли своим отцом. Если это так, то я была знакома с вашим батюшкой, и это для меня самый веский довод в вашу пользу. Что же касается дела Дельмонс, то я берусь это устроить всего за два посещения министра финансов – моего друга с незапамятных времен. Женщина эта, впрочем, существо погибшее, погрязшее в распутстве, репутация ее известна, и я бы легко могла добиться ее заключения в тюрьму. Но прежде, Жюстина, уясните себе, – добавила госпожа де Брессак, – что все это я могу для вас сделать лишь в случае вашего безупречного поведения. Таким образом, вы знаете теперь, как важна для вас моя благодарность.

Бросившись в ноги нежданной благодетельнице, Жюстина принялась уверять ее, что у той не будет ни малейшего повода для неудовольствия. Все было решено тут же: служба Жюстины началась.