Маркиз Сад – Тайная история Изабеллы Баварской (страница 34)
— В отличие от меня герцог Бургундский не уверен в необходимости устранения дофина, — начала Изабелла, обращаясь к Буа-Бурдону. — Ему кажется, что раз дофин является супругом его дочери Маргариты, значит, он сумеет управлять им по своему разумению, но он заблуждается. У Людовика нет детей от дочери герцога, а его противоестественные наклонности, сделавшие его рабом своих фаворитов, будут и дальше препятствовать ему завести детей. Так что с герцогом его ничего не связывает, и он не станет следовать советам отца нелюбимой женщины, а прислушается к мнению своих обожаемых куртизанов, чьи планы не совпадают с нашими желаниями. Поймите: юный принц, не обладающий ни единой добродетелью, искупавшей бы его пороки, не большая потеря для Франции. Поэтому мы с чистой совестью можем лишить герцога зятя, которому тесть его совершенно безразличен. Разумеется, мне придется уговаривать герцога, но, полагаю, он уступит; если же он узнает, что мы сами избавились от дофина, способного только навредить нам, он согласится с нами окончательно. Бурдон, я все сказала, теперь дело за вами: Людовик должен как можно скорее покинуть мир живых.
Бурдон попытался возразить, но Изабелла пригрозила. Он ушел, и преступление совершилось.
Герцог Иоанн потребовал вернуть дофину, ее приданое и вдовью часть; дочь ему вернуть пообещали, но об удовлетворении остальных претензий речи идти не могло, ибо король пребывал в печали и никто не смел тревожить его столь несущественными просьбами.
Торопясь воспользоваться дарованными ему милостями, граф д’Арманьяк явился в Париж. Облеченный властью, он принял меч коннетабля и немедленно показал себя с самой отвратительной стороны: доносы, аресты и пытки вновь повергли в ужас жителей города. Слезы, еще не успевшие высохнуть окончательно, полились вновь еще обильнее и горше. Впрочем, Изабелла находила в этих несчастьях отраду: они питали ее надежды.
— Я уже близка к цели, — говорила она Буа-Бурдону. — Только пролив реки крови и слез, смогу я восторжествовать, но мне нет дела ни до чужой крови, ни до чужих слез. Главное — устранить все препятствия. Кому-то, возможно, покажется ужасным добыть собственное счастье ценой несчастий другого, но, поверьте, от несчастий других мое счастье не уменьшится.
Многие парижане, недовольные новыми порядками, принялись упрашивать герцога Иоанна вернуться и возглавить свою партию, но герцог сомневался в правдивости их слов и возвращаться не торопился, тем более что он еще не завершил переговоры с Генрихом; и он пообещал своим сторонникам исполнить их просьбу, но когда — не сказал.
Посланцы Арманьяка поскакали в Эно за дофином Иоанном, братом умершего дофина и зятем графа де Эно, проживавшего вместе со своим тестем; однако его отъезд в Париж не входил в планы его дяди, герцога Бургундского. Но юный принц сам отказался ехать ко двору, и граф де Эно поддержал зятя; наследник французской короны не хотел подвергать себя опасностям, без сомнения ожидавшим его в Париже. Получив отказ, Арманьяк возмутился и принялся настраивать придворных против принца, явно не намеревавшегося подчиниться его власти.
С этой минуты королева поняла, что наследника, которого желают заполучить в Париж, также следует убрать; необходимость совершить еще одно убийство ее не пугала. И как нам известно, замысел свой она впоследствии исполнила. Тем временем обе партии продолжали мериться силой, кое-где происходили кровавые столкновения.
Новый дофин запретил обеим враждующим партиям носить оружие и при поддержке герцога Бургундского приказал коннетаблю покинуть город.
Ни один историк не объясняет, почему герцог Иоанн стал поддерживать дофина. Мы же скажем: он не хотел начинать наступление на коннетабля, не заручившись поддержкой Англии, ибо в одиночку он рисковал проиграть. Однако, бездействуя, он мог показаться смешным, поэтому он решил присоединиться к дофину, тем более что пока распоряжения юного принца совпадали с его желаниями. И герцог, и его соратница уже тешили себя надеждой обрести прежнюю власть, отобранную у них коннетаблем.
Пока коннетабль отражал атаки англичан у Арфлера, в Париже Изабелла готовила ужасный заговор; подготовка осуществлялась в такой глубокой тайне, что никто ничего не заподозрил. В самом деле, ни один историк не связывает ее имя с заговорщиками, и, если бы не признания Буа-Бурдона, посвященного во все планы королевы, мы бы тоже о нем не знали.
По замыслу королевы заговорщикам предстояло за один день вырезать всех арманьяко. [13], посадить под замок короля и канцлера и, заковав в цепи короля Сицилии и герцога Беррийского, обрить их наголо и, посадив на двух быков, возить по улицам города, а потом убить. Такая же участь ожидала и остальных принцев, включая несчастного монарха; преступная супруга Карла решила больше не щадить безумца: приняв сторону коннетабля, он стал для нее слишком опасен. Заговорщиков поддерживали отряды герцога Бургундского, размещенные неподалеку от Парижа, и многочисленные сторонники герцога в самом Париже. Начать резню хотели в Святую Пятницу, но затем перенесли на Пасху.
«Я долго не желала убивать его, — сказала фавориту Изабелла, — но час настал, и жалости более нет в моем сердце». Однако сам Господь вдохновляет наказать виновных, дабы никто более не пожелал последовать по их стопам.
Жена менялы Мишеля Лалье узнала об ужасном заговоре и сообщила о нем вельможе по имени Бюро де Даммартен, а тот, не теряя ни минуты, известил королеву. Быстро сообразив, какой подарок преподнесла ей судьба, хитрая женщина немедленно встала на сторону тех, в чью грудь она хотела вонзить кинжал.
Двор укрылся в Лувре, а Танги Дюшатель собрал всех воинов, сколько смог отыскать. Полагаю, читатель не удивится, если я скажу, что этот отважный сеньор стал злейшим врагом королевы.
Когда после обысков, нескольких казней и многочисленных арестов порядок наконец был восстановлен, королева сделала все, чтобы вновь возбудить жителей города.
О, сколь порочны умы, неустанно плетущие заговор за заговором! И какова должна быть женщина, готовая примером своим вдохновлять заговорщиков! Впрочем, для той, кто виновна в гнусной измене, детоубийстве, святотатстве, инцесте, разврате, адюльтере и убийстве, уже не осталось ничего святого! Так почему перо историков замирает, когда следует показать жестокость этого чудовища?! Представив отвратительную картину преступлений их бывших властителей, они окажут людям неоценимую услугу, научив остерегаться таких правителей, и одновременно напомнят им, сколь сладостно жить в мире после такой страшной грозы.
С возвращением коннетабля партия его вновь принялась свирепствовать, умножив гонения, конфискации и аресты; с этой минуты ни один горожанин не чувствовал себя в безопасности, а на лицах молчаливых прохожих читалось мрачное уныние… Печальный итог террора: люди перестали доверять не только друзьям, но и родственникам. Никто не ходил друг к другу в гости; встречаясь на улице, парижане даже не раскланивались; в глазах каждого встречного прохожие читали свой смертный приговор. Отец боялся сына, сын опасался матери, братья встречались словно два врага во время вынужденного перемирия. Страх побеждал даже любовь; чувствуя, что погибель неизбежна, молодые люди разрывали любовные узы, обманывали друг друга и убивали. Грешник видел в священнослужителе не утешителя, а предателя и сам искал пути к Господу, не осмеливаясь более прийти к священнику и покаяться. Страх охватил весь город; доносчикам хорошо платили. Никто не мог устоять перед красивой женщиной, возбуждавшей желание и потворствовавшей мести и честолюбию.
От доносчиков не требовали доказательств, и настало раздолье для самой гнусной клеветы! Жестокость правителей поделила людей на доносчиков и беззащитных жертв; следствием разгула страстей явилось полнейшее падение нравов. Позабыв о добродетели отцов, народ всецело предался порокам.
Раздор испускал ядовитые миазмы, способствуя распространению озлобления. Когда большая бойня прекратилась, очаг заговора продолжил гореть в кабинете у королевы.
Двор пожелал начать переговоры с Англией, но обе обуреваемые алчностью и властолюбием враждующие стороны воспротивились (хотя и по разным причинам) инициативе двора. Сами же англичане ничего не предпринимали, ибо все еще не могли придумать, как им воспользоваться нашими междоусобицами. Тогда двор предложил заключить перемирие на три года, дабы за это время плодотворно потрудиться и выработать принципы мирного соглашения. Но коннетабль не хотел слушать о соглашениях. Тогда Генрих собрал все силы и вместе с братом, герцогом Бедфордским, двинулся на Арфлер, осажденный коннетаблем.
К этому времени герцог Бургундский перестал скрывать свои отношения с королем Англии. Встретившись в Кале, Бургундец и Генрих начали переговоры; узнав об этом, двор пожелал принять в них участие, но встречи давних союзников происходили в такой глубокой тайне, что посланцы Карла никого не обнаружили; договор же, заключенный Иоанном и Генрихом с согласия Изабеллы, свидетельствовал о застарелой ненависти королевы и герцога к Франции и ее народу, который они, останься у них хотя бы капля совести и чести, обязаны были поддерживать и защищать.