Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 7)
«Нет, нет, жестокий вы человек, я никуда не пойду до тех пор, пока вы не расскажете мне, почему в гробу оказался кинжал: каковы были ваши планы? Для чего понадобился кинжал?»
«О Боже! Вы испугались... О, глупая моя голова! Почему я не предупредил вас заранее?.. Сначала я думал вывести вас из замка переодетой в мужское платье, и тогда вам необходимо было бы оружие, именно потому я и приобрел кинжал!.. О, преступная неосторожность... нет мне прощения!
Но быстрее, Леонора, бежим отсюда, миг промедления может стоить нам жизни; я отвечаю за ваше спасение... Мною уже были вам даны клятвы, так что оставьте бесполезную медлительность, иначе я не выполню данного вам обещания».
Дольчини и могильщик живо подхватили гроб и доставили его на борт фелуки. Судно проворно отчалило от берега.
Три раза в день под тем предлогом, что ему нужно взять что-то из ящичков, Дольчини приоткрывал крышку гроба, чтобы дать мне воздух. Он также приносил мне еду и ласково утешал, говоря, что заставляет меня страдать только из-за боязни погони.
К концу четвертого дня плавания поднялся ужасный шторм; именно тогда Сенвиль и был выброшен волнами на берег Мальты. Ветер понес нас в том же направлении. Во время шторма фелука полностью легла на борт, и в таком состоянии она промчалась около восьмидесяти льё; добавьте сюда изнурительную качку, и вы поймете, почему я потеряла сознание, этим же объясняется и удивительная сцена, которую нарисовал вам Сенвиль. Когда Дольчини внес гроб в комнату гостиницы и открыл крышку, он залился горькими слезами, ведь ему показалось, что перед ним лежит труп возлюбленной; заметив же, что в моем теле еще теплится жизнь, он страшно обрадовался и поспешил оказать мне необходимую помощь. Как раз в это время нетерпеливый Сенвиль отправился искать меня где-то в другом месте.
После кровопускания я сразу почувствовала себя значительно лучше. Попутный ветер, заставивший Сенвиля снова подняться на борт, приглашал и нас к путешествию. Дольчини, теперь уже уверенный в благополучном исходе плавания, позволил мне, наконец, выйти из моего мрачного убежища.
Буря отбросила нас далеко от берегов Сицилии, и нам надо было добраться хотя бы до Катании. К несчастью, погода сыграла с нами злую шутку, жертвой которой стал и Сенвиль: внезапно поднявшийся свирепый восточный ветер прибил нашу фелуку к африканскому побережью; и в этот роковой миг какой-то пират из Триполи, видя нашу совершенную беспомощность, немедленно напал на жалкую фелуку; мы были слишком слабы, чтобы думать о каком-либо сопротивлении — выбирать приходилось между гибелью и пленом.
Дольчини, охваченный пламенем любовной страсти, встал на мою защиту и тут же лишился жизни: несчастному отрубили голову; всех прочих пассажиров фелуки перевели на пиратское судно.
Ветер, не позволивший нам добраться до Сицилии, дул в сторону африканского побережья, где нам пришлось вскоре высадиться. Пират, которому я принадлежала, рассчитывал выручить за меня хорошие деньги и не причинял мне ни малейшего беспокойства; от этого доброго турка я слышала лишь слова утешения; не знаю, чем объяснялось его поведение, состраданием или деловыми интересами, но я могла ожидать встретить у пиратов гораздо более суровый прием...
На следующее утро мы прибыли в порт Триполи. Когда мы сходили на берег, у трапа случайно оказался французский консул, сразу же узнавший во мне свою соотечественницу. Консул задал мне несколько вопросов, а затем, не теряя напрасно времени, выкупил меня у корсара.
«Ну вот вы и на свободе, прекрасная Леонора, — сказал консул, беря меня под руку, — пойдемте в мой дом; возможно, жизнь там покажется вам несколько более привлекательной, чем на пиратском судне».
«Ах, сударь, — отвечала я ему в крайнем смятении, — благодаря вашему великодушию я избежала ужасного жребия; поверьте, я навсегда сохраню к вам живейшее чувство признательности».
«Но доказать это вы должны на деле, — парировал Дюваль, — женщине с вашей внешностью, когда с ней заводят речь о том, что нужно отблагодарить мужчину, оказавшего ей услугу, можно ли сомневаться, что хотят получить от нее?»
Игривый тон Дюваля не оставлял никаких сомнений: если я не вошла рабыней в гарем турецкого паши, то мне предлагалась роль наложницы в апартаментах французского консула. Женщине моего возраста в принципе безразлично, с кем поневоле разделить ложе, так как опасность и в том и в другом случае примерно одинакова.
Грустные размышления... Нежная и чувствительная девушка, думавшая единственно о том, как бы сохранить верность любимому, вынуждена была сделать выбор... Слезы хлынули у меня из глаз, что не укрылось от внимания Дюваля; он спросил, не скрываю ли я от него какую-нибудь тайну, и я чистосердечно рассказала все о Сенвиле.
«Успокойтесь же, очаровательная Леонора, — сказал мне Дюваль, — хотя вы и очутились в Африке, но попали отнюдь не к варвару. Я и в самом деле испытываю к вам все чувства, какие ваша красота может пробудить в мужчине, но ни о каком насилии я конечно же и не помышляю; вы увидите, я сумею заслужить вашу любовь, ради этого я готов положить все силы...»
«Увы, сударь, — отвечала ему я, растроганная напускной вежливостью Дюваля, — как вы можете на что-то надеяться, ведь с Сенвилем меня связывают брачные узы? Так будьте уж великодушными до конца: соблаговолите сообщить обо мне моему мужу, с кем меня столь жестоко разлучили в Венеции, скажите ему, что я нахожусь в доме французского консула. Как только Сенвиль прибудет в Триполи, он, поверьте мне, тут же возвратит вам те деньги, что вам пришлось заплатить за меня пирату, и тогда вы сделаете счастливыми сразу троих».
«Троих?»
«Да, троих, сударь, надеюсь, вы меня правильно поймете. Ваши превосходные душевные качества позволят вам почувствовать себя счастливым после этого великодушного поступка».
Дюваль, раздраженный моими отговорками, заявил, что я плохо понимаю свои собственные интересы, и если девушка желает отвергнуть ухаживания такого человека, как он, то ей не следует выказывать столько остроумия.
«И не надейтесь на то, — продолжал Дюваль, — что я стану относиться к вам равнодушно, хотя вы этого горячо желаете, мои чувства к вам — слишком сильны; я не буду злоупотреблять моими правами, но это еще не означает того, что я готов уступить их какому-то Сенвилю; в Триполи мне остается жить всего около суток, так как я получил новое, гораздо более соблазнительное и выгодное назначение: скоро я займу должность французского консула в Александрии. Вы отправитесь в путь вместе со мной, впрочем, до окончания путешествия я даю вам время подумать; но по прибытии в этот египетский город, предупреждаю вас об этом, независимо от принятого решения, вам придется вести себя так, как я того пожелаю...»
«О сударь! — вскричала я в смущении. — Но вы же обещали мне не злоупотреблять своими правами!»
«Истинно так, — голосом повелителя отвечал Дюваль, — злоупотреблять правами господина — значит обращаться с вами как с последней рабыней. Нет, я хочу воспользоваться этими правами, и прошу вашей руки».
«Какая хитрость! Какая жестокость!..»
«И не помышляйте о том, что я откажусь от этого; лучше хорошенько подумайте».
Последние слова Дюваля прозвучали весьма сурово: по всей видимости, он не желал более слышать никаких возражений. Подумайте сами, что я должна была тогда чувствовать, ибо наглый тон консула вверг меня в глубочайшее уныние... «Увы! — с горечью думала я. — Судьба опять сыграла со мной злую шутку: корсар, захвативший нашу фелуку, возможно, повел бы себя достойнее моего соотечественника... О несчастная Леонора, какой еще ужасный подарок готовит тебе злой рок?»
Но я поспешила скрыть от Дюваля обуревавшие меня чувства, к этому меня принуждала необходимость; мои жизненные принципы всегда оставались неизменными, поэтому я решила пойти навстречу новой опасности, полная надежд на то, что какой-нибудь другой мужчина вскоре освободит меня от домогательств Дюваля.
Завершив в течение суток все свои дела в Триполи, Дюваль вместе со мной поднялся на борт корабля, отправлявшегося в Египет. Во время плавания мой новый поклонник делал вид, что относится ко мне с крайним равнодушием: таким образом он, вероятно, рассчитывал уязвить мое самолюбие; впрочем, вряд ли он сомневался в том, что я даже в столь печальном положении охотно предпочту душевное спокойствие терзаниям ущемленного самолюбия: ради Сенвиля я была готова вытерпеть любые унижения. Наконец Дюваль решил, что настало время для откровенной беседы.
«Завтра мы приплываем в Александрию, — сказал он мне, — в город, где меня уже давно ждут и где я скоро займу высокий пост; однако вы почему-то медлите ответить на мое предложение, заставляете меня ждать слишком долго, хотя я не терплю недомолвок и неясностей; соблаговолите стать моей женой, так как совместная жизнь с авантюристкой меня не устраивает, да и вам пора остепениться — короче говоря, если вы откажетесь, то займете место моей служанки».
«Служанки?» — вскрикнула я в изумлении.
«Я прекрасно понимаю, что вам неприятно слышать такие речи, но у вас нет выбора: в Александрию вы приедете или моей женой, или рабыней».
«Какая низость! И вы еще хотели пробудить во мне любовь? Вы хотели заслужить мою признательность? Отвечайте без обиняков, неужели вы рассчитываете вызвать в моей душе ответное чувство? Ах, лучше наденьте на меня цепи, от которых вы сочли нужным меня избавить; да, я хочу вернуться к пиратам, ибо вы освободили меня от них только потому, что прониклись ко мне греховной страстью; возможно, пираты поведут себя милосерднее и я смогу надеяться хоть на какое-то снисхождение...»