Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 68)
Двадцать пятого января, вечером, почтовая карета доставила президента в замок Бламон; около восьми часов вечера президент вошел в дом; в верхних покоях слуги разожгли очаг и приготовили ужин; поднявшись наверх и поужинав, господин де Бламон потребовал меня к себе. Я дрожала как осиновый листок. Лакей, выходя из моей комнаты, тщательно запер двери, так что я могла свободно пройти лишь в покои президента. Едва дыша, я пошла вперед. Президент ждал меня, удобно развалившись в глубоком кресле, стоявшем как раз напротив дверей.
«Приблизьтесь ко мне, — сказал он, — понимаю, вы трепещете от страха, боитесь получить наказание за содеянное. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что встреча со мной не обещает вам ничего хорошего; но сначала вам придется ответить на кое-какие вопросы, и притом ответить правдиво. Итак, почему вы искали себе убежище в доме моей жены?»
«По чистой случайности, сударь, можете быть в том уверены; я искала деревню Берсёй, где надеялась найти приют в доме моей кормилицы, вырастившей меня; вы знаете, друг ваш выгнал меня из дома; госпожа де Бламон встретилась со мной в лесу, а потом пригласила в свое поместье. Я, разумеется, не подозревала, что вы связаны с этой женщиной брачными узами».
«Но вы рассказали ей о том, чем вы занимались со мной и моим другом?»
«Я не знала, что разговариваю с вашей супругой».
«Все равно, вы должны были молчать».
«После того как меня с беспримерной жестокостью выгнали из дома, я не могла не жаловаться на судьбу».
«Вы заслужили подобное обращение с собой».
«Ничуть, сударь».
«Вы вели себя бесстыдно и, к тому же, предали моего друга».
«Какие клятвы еще нужны, чтобы убедить вас в обратном?»
«Меня вам не обмануть, грязная шлюха... и если бы только шлюха: вдобавок ко всему вы нас обокрали».
«Обокрала? Но сударь... Силы небесные!»
Я бросилась перед ним на колени:
«О сударь, я несчастная девушка, но и в нищете я сохраняю порядочность и честность. Клянусь вам, ни одно из ваших обвинений не содержит в себе и зерна истины».
«Несвоевременные оправдания... Нет, нет, вы меня не переубедите, ведь я приехал сюда, чтобы покарать вас за воровство и побег».
Поднявшись с кресла, де Бламон начал прохаживаться по комнате. Я также поднялась с колен. Не смея смотреть в глаза строгому судье, я с трепетом в душе ждала своего приговора. Подойдя ко мне, президент заставил меня поднять голову. Поддерживая меня за подбородок, де Бламон пробормотал:
«Они вбили вам в голову, что вы писаная красавица, хотя вы уродина, и говорили, будто вы походите на Алину — моя дочь расстроилась бы от такого комплимента, ведь вы дурнушка. Впрочем, отдельные черты... именно потому я и называю вас в шутку дочуркой; надеюсь, вы понимаете, что я не ваш отец».
«О да, сударь, теперь я знаю об обстоятельствах моего рождения».
«Как знаете?»
«Да, сударь».
«Поделитесь секретом».
Здесь, сударыня, я посчитала уместным рассказать президенту о том, что моя мать — Клодин Дюпюи, проживающая в Пре-Сен-Жерве.
«И откуда вы это узнали?» — удивленно спросил меня де Бламон.
«Увы, сударь, так говорили в поместье, но я не могу назвать кого-либо определенно».
«Вас ввели в заблуждение; никто лучше меня, не знает, как вы появились на свет; кормилица, действительно, воспитывала вас некоторое время, но родились вы отнюдь не от нее».
Продолжая держать меня за подбородок, президент второй рукой схватил меня за грудь и потянул меня поближе к себе:
«Я скажу вам только, что вы не являетесь моей дочерью, этого для вас вполне достаточно. Будь я вашим отцом, я бы все равно жестоко вас наказал. Подчиняйтесь, иначе... Я хочу, чтобы вы разделись у меня на глазах...»
Президент не стал ждать исполнения своего приказания. Увидев, что я с жалким выражением лица, опустив голову, попятилась назад, он набросился на меня как буйно помешанный, яростно сорвал платье с моего тела и затем обошелся со мной точно так же, как и его приятель, который выгнал меня из дома.[68] Ни слезы, ни мольбы мне не помогли, более того, президент признался, что они доставляют ему живейшее удовольствие; после столь болезненной для меня прелюдии президент перешел к непристойностям, и целую половину ночи мне пришлось подчиняться фантазиям его извращенного воображения.
Утром меня снова пригласили в покои президента.
«То, что произошло между нами вчера, — сказал мне президент, — бледный образец наказаний, которым вас намеревается подвергнуть мой друг; раз вы его предали, ему и следует вам отомстить; скоро я привезу его сюда, а вы пока приготовьтесь к этой малоприятной для вас встрече. В особенности же постарайтесь смягчить его сердце, как вы то пытались проделать со мной вчера, хотя прекрасные голубые глаза, наполненные слезами, не всегда приводят к желаемому результату, в чем вы убедились вчера на опыте. Мы, стражи закона, к прискорбию, пресытились женскими прелестями. Говорят, я вас сильно поколотил? Посмотрим...»
Президент пожирал глазами следы своей вчерашней невоздержанности; на лице его играло свирепое удивление. Он нанес мне несколько ударов.............................................................................................................................................................................................................................................................................
Потом де Бламон вызвал в комнату дворецкого, которому было поручено присматривать за мной; президент приказал дворецкому удвоить бдительность и, главное, лишить меня возможности переписываться или переговариваться с кем-либо. Пообещав в скором времени привезти в замок своего друга, де Бламон велел подать карету.
Сударыня, если я совершила какую-нибудь оплошность, скажите мне откровенно об этом, и я постараюсь ее исправить, насколько то, разумеется, будет в моих силах. Но в любом случае умоляю Вас, не оставляйте меня одну: я надеюсь лишь на Вас и на Господа Бога и со слезами на глазах молю Вас о помощи. Когда же мне дадут хотя бы краткую передышку, ведь я изнемогаю под бременем несчастий? Осмеливаюсь засвидетельствовать мое глубочайшее почтение мадемуазель Алине... Счастливые дни, когда я называла ее моей сестрой, прошли безвозвратно; от приятнейшей иллюзии не осталось и слабой тени! По-видимому, некоторые люди рождаются лишь для того, чтобы испить до дна чашу страданий и унижений! Что стало бы с этими несчастными, если бы они не лечили свои раны надеждами на Божью справедливость!
Но увы! Я слишком молода, и то, что доставило бы радость любой другой девушке, наполняет тоской сердце несчастной Софи. Сколько лет еще мне придется страдать на грешной земле! Блаженны те, что готовятся сойти в могилу! После долгих мучений они наконец видят ножницы парки, собирающейся обрезать нить опостылевшей жизни!
Они спокойно ожидают того чудесного мгновения, когда им позволят воссоединиться с Творцом! Вскоре они будут на Небесах петь хвалу Предвечному и обретут новое духовное тело, с отвращением сбросив с себя оболочку презренной плоти! И зачем только я родилась на свет! Кому принесло пользу мое существование? Всеми забытая, покинутая, обременяющая собой ближних... Стоило ли вообще родиться? Неужели Господь подвергает меня таким испытаниям? Итак, я отдаюсь Господней воле, а в награду за покорность молю прекратить мое бренное существование, дабы я могла служить Предвечному и славить его.
Сударыня, простите меня, я, наверное, утомила Вас моими жалобами? Увы! Возможно, это последние жалобы, которые Вам придется от меня услышать... Кто знает, что меня ждет в будущем! Кто знает, что они со мной сделают! Великий Боже, избавь меня от креста страданий и скорее призови к твоему престолу.[69]
Письмо пятидесятое
ГОСПОЖА ДЕ БЛАМОН — ВАЛЬКУРУ
Посылаю Вам два разительно отличающихся друг от друга письма, которые были получены мною примерно в одно и то же время. Над вторым я проливала горькие слезы; Вы, полагаю, также не останетесь к нему равнодушны; первое — увы, у меня нет слов! — Вы прочитаете сами.
Ну, что же? Можем ли мы теперь сомневаться в реальности угрожающих нам опасностей? Каков, однако же, хитрец де Бламон, а к тому же жестокий мерзавец! Заметьте, он по-прежнему считает Софи своей родной дочерью, ведь ее невольное признание не подкреплялось никакими серьезными доказательствами, которые могли бы рассеять его заблуждения в этом вопросе. Да, он верит тому, что она его дочь, и так позорно с ней обращается... И земля не разверзлась под ногами у негодяя! Видели бы Вы, с какой умиротворенной физиономией возвратился он с этой увеселительной прогулки, какой безмятежностью дышало его лицо! Ни одного неверного тона, ни единого двусмысленного ответа. Никогда еще преступник не вел себя так хладнокровно. Он ухаживал за мной, расточал ласки, как то стало у нас обычным; он пожелал провести два или три часа в моей постели... Я пока ничего еще не знала, не ведала, что эти преступные руки... Увы! Я позволила ему к себе приблизиться и сейчас содрогаюсь от ужаса, вспоминая ту ночь. Смогу ли я долго прожить со столь развращенным человеком? Стоит ему взглянуть мне в глаза, как я начинаю трепетать от страха. Но что поделать, мне пока ничего не удается придумать. Как в таких случаях действовать?