Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 66)
«Постараюсь сделать так, чтобы любовь ваша не имела для меня вредных последствий».
«Тем самым вы вызываете у своих близких ненависть к вам, и вас будут проклинать те, кто должен любить».
«Меня не волнуют чувства преступников».
«Но разве любить вашу дочь — преступление?»
«Вы внушаете ей отвращение к достойному жениху и потому заслуживаете примерного наказания».
«Я бы посоветовал Алине отказать распутному Дольбуру в любом случае, даже если бы и не любил вашу дочь».
«Ого! Какие смелые оценки! И вы внушаете это моей дочери? И делитесь столь опасными мыслями с моей женой?»
«Никто не запрещал предупреждать друзей, дабы они не оказались жертвами подлых обманщиков. Впрочем, вы можете успокоиться, госпожа де Бламон и Алина на эту тему со мной не беседовали. Друзья неоднократно просили меня рассказать вашим близким о безобразном поведении гнусного Дольбура, но я отказался. По воле Неба Алина догадалась о повадках столь любезного вам жениха и без моей помощи, так что вам должно быть стыдно — такой претендент не делает вам чести».
«Господин де Валькур, не заставляйте меня прибегать к крайним мерам, давайте уладим наш вопрос полюбовно. (Президент выложил на стол десяток свертков монет.) Держите-ка, по-моему, вы отнюдь не богаты, а здесь пятьсот луидоров. Поставьте свое имя под бумагой, в которой написано, что вы отказываетесь жениться на Алине, и забирайте деньги».
Я схватил свертки со стола и выбросил их в переднюю со словами:
«Подонок, ты забыл, куда ты пришел? Презренный негодяй, гнусный развратник, как ты смеешь разговаривать так с человеком, который и по рождению, и по нравственным качествам намного тебя превосходит?»
«Сударь, вы меня оскорбляете».
«Готов повторить мои слова при свидетелях; пока же соблаговолите выйти вон!»
«Но зачем же так волноваться!»
«А чем я заслужил такое жестокое унижение?
Почему вы так дешево меня оценили? Неужели из-за денег я соглашусь предать самое дорогое в моей жизни? Мерзавец, ты прав, я беден, но в моих жилах течет кровь благородных предков; вследствие совершенных в молодости ошибок я лишился состояния, но я предпочитаю сожалеть об этих ошибках, нежели краснеть от стыда за неправедно нажитое богатство.
«Сударь, похоже, вы и не думаете отказываться от моей дочери?»
«Я откажусь от нее, если она сама пожелает этого, если она скажет, что не считает меня достойным ее руки».
«Вы навлекаете на себя несчастье; я пообещал вам отомстить, а мое слово железное».
«Вопиющая несправедливость: по-видимому, счастье Дольбура для вас дороже чем благополучие Алины».
«Мне они одинаково дороги, и я облагодетельствую молодых супругов, если вы не перестанете внушать Алине дурные мысли».
«Итак, счастье дочери для вас всего важнее, остается только пожертвовать одним из женихов. Так не лучше ли отделаться от Дольбура, ведь Алина его совсем не любит? Я обожаю вашу дочь, и она, смею надеяться, не относится ко мне безразлично».
«Да, Дольбуру не посчастливилось понравиться Алине, но из этого отнюдь не следует, что я должен пожертвовать моим другом. Если вы действительно любите Алину, то вы обязаны уступить ее Дольбуру».
«Какая нелепость! Я не соглашусь нанести Алине такой удар».
«Дольбур, кстати говоря, на многое и не претендует. Он прекрасно понимает, что в его годы трудно рассчитывать на благосклонность молоденьких девушек. Да, ему крайне лестно породниться со мной, но на свободу Алины он, конечно же, покушаться не думает. Чувства моей дочери его нисколько не беспокоят: он идет с ней под венец, и только.
«Если Дольбур разделяет эти недостойные мысли, то ваша дочь, девушка нежная и деликатная, будет очень несчастлива в браке с ним».
«Несчастлива? Но ведь от нее почти ничего не требуют... ничего такого, чего бы она не могла дать...»
«Она не любит Дольбура, а жизнь с постылым мужем — страшная пытка».
«Ну что ж! Пару часов в день, здесь я с вами полностью согласен, Алине придется потрудиться, зато в оставшиеся двадцать два часа она вольна делать все, что ей вздумается».
«Добродетельная жена любит своего мужа двадцать четыре часа в сутки. Даже если Дольбур будет общаться с Алиной непродолжительное время, жизнь для нее превратится в тягостное бремя, но избавиться от него хотя бы на минуту эта порядочная девушка, разумеется, себе не позволит».
«Так рассуждают лишь зеленые юнцы, едва покинувшие школьную скамью; господин де Валькур, посмотрим, что вы будете говорить, когда доживете до моих лет. В зрелом возрасте у нас появляются трезвые мысли и мы отказываемся от софизмов, столь приятных сердцам юных влюбленных. Если муж находит свое счастье в одних телесных наслаждениях, то и жена может прекрасно обходиться без нравственных удовольствий».
«Вы полагаете, что муж будет жить счастливо с женой, которая его ненавидит?»
«Я утверждаю, что он от этого только выиграет: телесные наслаждения я бы сравнил с лепестками розы, а нравственные — с ее шипами... Вы, вероятно, удивитесь, если узнаете, что самые острые наслаждения мужчина получает от женщины, которая его ненавидит, а не от покладистой любовницы. Любовница отдается по своей воле, а в первом случае за удовольствие еще надо побороться: какие различные ощущения! Взять женщину силой в тысячу раз приятнее, нежели просто переспать с ней. Мужчина должен всегда бороться и побеждать, и когда сопротивление женщины сломлено, наслаждение приобретает какую-то особую остроту. Видите ли, мужчина может рассчитывать на взаимность со стороны своих ветреных подруг примерно лет двадцать, по истечении же их он начинает внушать женщинам омерзение. Привыкнув к радостям любви, он желает быть счастливым и дальше. И как он тогда поступит? Правильно, будет получать наслаждение, ничего не отдавая взамен».
«Восемнадцатилетняя девушка вряд ли станет рассуждать как пятидесятилетний мужчина».
«А кто вам сказал, что в восемнадцать лет вообще обладают способностью суждения? Ах! Поверьте мне на слово, в том возрасте, когда прислушиваются к голосу сердца, люди не вырабатывают себе твердых идей; молодежь, увлеченная обманчивыми призраками, грубо ошибается относительно природы ощущений; вы ищете наслаждений в радостях сентиментальной любви, достойной, по сути дела, только лишь презрения. Признаюсь вам откровенно, в течение последних десяти лет я научился наслаждаться по-настоящему; теперь я знаю, от каких чувств надо отказаться, какие — приглушить, чтобы удовольствие приобрело необходимую остроту; как приятно балансировать на грани! Достигать вершины наслаждений, не будучи уверенным в своих силах! Истинные ценности познаются после долгих опытов... А что мы знаем в восемнадцать лет? Да, в эти годы мы уважаем нравственные принципы, верим в добродетель, боимся Господа... Химеры... Разве под тяжестью предрассудков кому-либо откроются восхитительные радости разврата и преступления, ценность которых осознается лишь в годы зрелости и бессилия? Сладострастие, уверяю вас, достается в удел старикам. Вольно влюбляться юношам, не ведающим о том, что культ удовольствия отправляется не только в храмах Киферы. Однако же, господин де Валькур, я тут у вас заговорился, а мои проповеди, похоже, вас не убеждают. Итак, ваше последнее слово?»
«Даже под страхом тысячи смертей я не откажусь от моей Алины».
«Вы сильно рискуете».
«Я не боюсь ваших угроз».
«Больше вам сказать мне нечего?»
«Вы уже слышали мой ответ».
Президент в ярости вскочил с кресла:
«Отлично! Так не удивляйтесь же потом, сударь, если я приму кое-какие меры... Я восстановлю против вас судебные власти».
«Поступая как мерзавец, вы дадите мне право относиться к вам с презрением. Будьте уверены, я сумею воспользоваться данным правом».