Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 5)
Когда я услышала эти злобные слова, лоб мой покрылся холодным потом, я окончательно поняла, что погибла безвозвратно. Я упала на колени перед мерзавкой и в отчаянии стала целовать ей руки...
«О сударыня, — кричала ей я, — о моя любезная повелительница, неужели вы меня оставите?.. Умоляю, будьте моей защитницей! Пощадите стыдливую невинность...»
Но было поздно: хозяйка ушла к себе в дом. Увидев перед собой шестерых бандитов, я потеряла сознание; меня переносят на гондолу, и та с невероятной быстротой отчаливает от берегов острова, входит в канал Брента[4] и после четырех часов пути пристает к какому-то уединенному дворцу, где нас ожидает презренный сластолюбец.
Когда меня положили у ног Фальери, я мало чем отличалась от трупа. Негодяй понял, что в таком состоянии я вряд ли удовлетворю все его желания, и если он и отказался немедленно совершить надо мной насилие, то вовсе не потому что в душе его осталось немного деликатности. Нет, повинуясь своему эгоизму, Фальери решил переждать какое-то время, пока несчастная жертва его преступной страсти не придет в себя. Он приказал перенести меня в постель, далее все и так ясно...
Здесь Леонора запнулась и густо покраснела.
— Сударыня, — продолжала она в смущении, по-прежнему обращаясь исключительно к президентше, — вы приказали мне ничего не скрывать; повинуясь вашему приказу, я обязана рассказывать обо всем откровенно: поведение мое было безукоризненным, и вы не должны осуждать меня за то, что я против воли подчинилась негодяям, покушавшимся на мою стыдливость: я сделала все, что было в моих силах, меня нельзя упрекнуть ни в малейшей слабости.
— Ах, право же, кто этого не понимает, — промолвил старый генерал, — всем ясно, что девушка, оказавшаяся в руках похитителей, потеряв сознание, просто неспособна защитить себя от бесстыдных посягательств; малейшее подозрение о вашей вине должно быть решительно отброшено; женщина не может согрешить против своей воли, так что вся вина здесь ложится на грубого насильника; пусть ваша совесть успокоится; да, еще не перевелись негодяи, которые, не задумываясь, пойдут на преступление, лишь бы осуществить свои грязные желания, и они не остановятся ни перед чем...
— Увы, сударь, — подхватила Леонора, — этот развратник явно был из их числа. Он приказал вошедшей в комнату служанке, которой поручался уход за мной, уложить меня на постели, между тем взоры распутника жадно пожирали мое тело...
— Они вас раздели? — спросил граф.
Леонора покраснела:
— Сударь!..
— Давайте воздержимся от излишне подробных описаний, — сказала госпожа де Сенневаль, — граф, в самом деле, ваше любопытство неудержимо. Неужели вы не поняли, что венецианец — наглый бесстыдник, позволяющий себе любую низость, а воздержание его объяснялось исключительно желанием получить более полное удовольствие... Не так ли, моя дорогая?
— Разумеется, сударыня, — отвечала ей Леонора, — с достойным похвалы прямодушием вы избавили меня от непристойных рассказов; какая тонкая деликатность...
— Но мне хотелось узнать еще кое-что, — сказал граф...
— Вы этого никогда не узнаете, — прервала его госпожа де Бламон, — ваши нескромные вопросы заставили покраснеть наших молодых людей; продолжайте, продолжайте же, Леонора, вы и так достаточно долго говорили нам об этой личности, так что мы и сами в состоянии догадаться, что позволил себе Фальери.
— Пережитое душевное потрясение, — продолжала прекрасная искательница приключений, — печаль, не оставлявшая в покое мое сердце, горькие слезы, постоянно лившиеся у меня из глаз, — повергли меня в такое состояние, что Фальери, явившийся на следующее утро ко мне с визитом, был неприятно разочарован: злодей рассчитывал насладиться плодами своего преступления, но перед ним лежала девушка, мучавшаяся жестокой лихорадкой, бившаяся в судорогах, так что ни о каком осуществлении цели его желаний не могло быть и речи. Фальери, далекий от сострадания, пришел в крайнюю ярость; выходя из комнаты, он в гневе пробормотал, что француженки в сравнении с прочими женщинами всегда отличались какой-то хрупкостью и деликатностью, они неизменно устраивали ему подобные сцены. «Пусть она пока побудет одна, — распорядился он, — я не переношу этих недотрог, теряющих сознание, когда им предлагают заняться тем, что наверняка привлекло бы сюда целую толпу более покладистых женщин». Фальери скрылся за дверью, приказав послать за ним сразу же, как только мое состояние улучшится.
Как полагают, в несчастье у человека просыпается сообразительность, и он находит верные средства противодействовать ударам завистливой судьбы: я надеялась только на себя и никогда не буду в том раскаиваться.
Дольчини — так звали врача, которому были поручены заботы о моем здоровье, — оказался красивым мужчиной примерно лет тридцати. Вел он себя с достоинством и не проявлял ко мне никакого недружелюбия: я сразу же заметила, что он настроен ко мне благожелательно. Дольчини не только сочувствовал мне, узнав о моих прошлых несчастьях, но и обеспокоился за мою судьбу, ведь после выздоровления меня ожидали немалые неприятности; я со своей стороны не жалела слов самой искренной благодарности; мои речи растопили сердце врача, и, когда я его поцеловала... он загорелся ко мне любовью. Любовь его не была для меня неожиданностью, поэтому я позволила ему признаться мне в этом; мои слова и поступки свидетельствовали о том, что страсть врача нашла отзвук в сердце его пациентки. Самое главное, думала я тогда, любой ценой избежать нависшую над моей головой угрозу, и если Провидению будет угодно благосклонно выслушать мои мольбы, то в будущем я не пропаду; когда необходимо было преодолеть несравненно более легкие затруднения, фортуна охотно помогала мне, так неужели она откажет мне в помощи теперь, когда я оказалась в такой серьезной опасности? Наверно, подвернется какое-нибудь средство избежать как домогательств Фальери, так и ухаживаний Дольчини.
Вы должны понять, почему я так тогда думала, — сказала Леонора, прервав свое повествование, — возможно, мысли мои покажутся вам совершенно нелепыми, но и в дальнейшем я всегда поступала точно таким же образом, смело бросая вызов новой опасности, лишь бы только избавиться от старой.
Видя, что я одобряю его пыл, Дольчини принялся размышлять о средствах, которые позволили бы ему получить более весомые доказательства взаимной страсти.
«Главное вытащить вас из этого дома», — как-то раз во время нашей беседы с жаром сказал он мне.
«Увы, ни о чем ином я и не мечтаю!»
«Но это не так просто сделать, как вы предполагаете... да и для меня, к сожалению, это весьма трудная задача: дом переполнен шпионами. Женщина, которая за вами ухаживает — из них... Не думайте, что от нее очень легко избавиться. Ну а я... если наши намерения откроются, то со мной будет покончено; короче говоря, если нам удастся скрыться отсюда, то лучше всего перебраться на Сицилию, где я родился. Надеюсь, вы действительно испытываете ко мне неподдельное чувство, со своей же стороны я даю слово, что как только мы ступим на землю Сицилии, то сразу же пойдем под венец. Но как нам туда попасть?»
«Почему вы спрашиваете об этом меня, если, как уверяете, безумно влюбились? Разве истинная любовь не способна преодолеть все трудности, что так пугают вас?»
«Ах! Меня теперь ничто не остановит, я преодолею любые препятствия».
Какое-то время Дольчини сидел, погрузившись в глубокие размышления.
«Я вижу только один способ выбраться отсюда: ваша болезнь должна сослужить нам добрую службу».
«Но какой нам от нее толк?»
«Выслушайте меня внимательно и, самое главное, ничего не бойтесь, хотя я и намерен предложить вам нечто ужасное, но в данных обстоятельствах выбирать не приходится».
«Объяснитесь подробнее».
«Начиная с сегодняшнего дня я буду сообщать Фальери совершенно иные сведения о вашем самочувствии, скажу ему, что появились новые симптомы в вашей болезни, что здоровью вашему угрожает опасность и скоро наступит агония, что жить вам осталось лишь считанные часы. Вы тем временем притворитесь умирающей; в момент вашей мнимой смерти никого, кроме меня, в этой комнате не будет. Я уверен, Фальери не допустит сюда ни моих коллег, ни священников, чтобы они могли отпустить вам грехи; нам останется только обмануть сиделку. Отделаться от нее будет трудновато... Ничего, мы ее как-нибудь обманем; это дело я беру полностью на себя. Когда все подумают, что вы действительно умерли, Фальери прикажет мне закопать тело на приходском кладбище, расположенном поблизости от замка. Местный могильщик — прекрасный парень, к тому же он мне кое-чем обязан; он поместит вас в склеп, ключи от которого находятся у меня постоянно. Той же ночью я вас освобожу и мы, не теряя ни секунды, отправимся на Сицилию. Но не пугает ли вас мой план?»
«Он кажется мне довольно-таки рискованным. Какое-нибудь печальное недоразумение... забывчивость...»
«О Господи! Вы же знаете, как сильно я вас люблю, и, тем не менее, говорите мне о таком. Неужели я решил пойти на смертельный риск только для того, чтобы похоронить вас заживо в склепе? Я освобожу вас оттуда, несмотря ни на какие опасности».
«Допустим, но случиться может всякое, поэтому действовать надо с крайней осторожностью: вы закроете меня в склепе, а потом с вами что-нибудь произойдет... беды всегда готовы свалиться людям на голову; поскольку же секретом владеете только вы, участь моя окажется весьма незавидной».