Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 36)
Ну а вы, мои подруги, разбившись на пары, отправляйтесь в квартал Вега-иль-Рио,[38] где обычно селятся цыгане. Климентина и Леонора, вам я даю иной адрес, вблизи монастыря францисканцев. Там вы сможете устроиться со всеми удобствами; как и другие женщины, вы будете каждый день получать от меня приказания; как и они, вы будете приходить к разным людям, которых я вам укажу, и делать им предсказания, так что не теряйте времени даром. Впрочем, я никого не неволю: если не желаете, можете отказаться. На всякий случай захватите с собой сильнодействующее снотворное, в вашем деле без него никак нельзя. Донна Кортилия, не забудьте взять у меня гиппоман,[39] вы неплохо на нем наживетесь, так как его нынче нигде не достать».
Получив приказания, мы отправились в путь. В город мы входили мелкими группами.
Расставшись с цыганами, мы с Климентиной прогуливались по улицам Толедо, разыскивая указанный в адресе дом; воспользовавшись предоставленной нам возможностью, я призналась Климентине в том, что испытываю неодолимое желание оставить дурную компанию, примкнуть к которой нас вынудили несчастье и нищета.
«Предводитель — славный человек, — сказала я Климентине, — он придерживается твердых нравственных принципов, он философ, его рассуждения доставляют мне удовольствие; он способен повелевать людьми в любой обстановке, и если он получит важное назначение, то общество от этого только выиграет; однако теперь ему приходится руководить бандой жуликов, среди которых, к сожалению, находимся и мы. О Климентина! Нам нужно бежать от них».
Подруга моя отказывалась, ссылаясь на недостаток средств. Бригандос, снабдив нас адресом дома, где нам должны были оказать гостеприимство, не подарил нам ни гроша, более того, мы обязались ежедневно отдавать ему через верного человека все заработанные деньги.
«К тому же, — возражала мне Климентина, — эти добрые люди позаботились о нас, когда нам негде было приклонить голову. И теперь, когда мы можем быть им полезны, покинуть их было бы неблагодарно, не правда ли?»
Ранее моя любезная подруга, имевшая о добродетели самое общее представление, не отличалась признательностью, вот почему я крайне удивилась, услышав такой ответ; по всей видимости, Климентина не испытывала раздражения от бродячей жизни, так что заставить ее бежать от цыган становилось все труднее и труднее.
«Открою тебе и третью причину моего отказа, — добавила Климентина, — убежав от наших новых друзей, мы рискуем навлечь на себя страшные несчастья: цыгане, очевидно, легко нас поймают; с нами пока обращаются прилично, но и мы ведем себя хорошо, стоит же нам изменить свое поведение, будь уверена, наказание себя ждать не заставит».
«Ну, а в Мадриде ты по-прежнему будешь ссылаться на эти причины?»
«Нет, прибыв в столицу, мы сразу же отправимся к моим друзьям, которые сумеют нас защитить от козней этих дурных людей. Да и они должны помнить наш уговор, ведь мы обещали идти с ними только до Мадрида».
«Ну, что ж, покоримся судьбе; по-видимому, нам придется испытать еще немало злоключений».
Климентина, посмотрев на меня, с некоторым замешательством спросила, чем намереваюсь я заниматься в Толедо. По выражению ее лица я поняла, что она задумала что-то порочное, но боится обнаружить свои планы перед добродетельной подругой.
«Хранить верность супругу; до сих пор это было моим основным занятием. Я не предам Сенвиля, даже если мне будет угрожать гибель».
«Но причем здесь я? Воздержание для меня становится обременительным; я свободная женщина, мне некому хранить верность; бродячий образ жизни действует возбуждающе, от всего, что я вижу и чем занимаюсь, голова идет кругом... Какую выгоду извлекла я от излишней стыдливости? Я ведь никогда не собиралась сделать проституцию своим ремеслом. Надо быть совсем дурой, чтобы думать о репутации в столь стеснительных обстоятельствах. Я всегда утешалась тем, что после первого ложного шага второй шаг выходит удачнее. Потеряв честь однажды, ты совершишь страшную глупость, отказавшись от очередного рискованного приключения. Нет, еще не все потеряно... Первый грех наряду с немалым удовольствием приносит нравственные страдания, не теряйся, смело греши и дальше, и ты будешь наслаждаться розами, не боясь уколоться их шипами».
«Как? Когда на карту было поставлено все наше благосостояние, когда в вознаграждение за нашу покладистость перед нами были выставлены наши сундуки, ты, воодушевленная добродетелью, сопротивлялась, а теперь, из-за мелкой выгоды и сомнительных удовольствий готова отдаться первому встречному?»
«Мало ты знаешь женщин, коль скоро упрекаешь меня в непоследовательности! Главное для нас — минутный каприз, причуды темперамента. Нас не соблазнить блеском золота, но мы тут же превращаемся в шлюх, стоит нам влюбиться в какого-нибудь красавчика».
«О Небо! Я вижу, тебя снова кто-то совратил».
«По правде говоря, одна из наших попутчиц дала мне адрес некоего толедского дворянина, неравнодушного к таким, как мы, женщинам. Если я соглашусь разделить наслаждение с этим прекрасно сложенным юношей, то мне не уйти от него без богатых подарков».
«А если наш предводитель прикажет отдать ему весь дневной заработок?»
«Я подчинюсь, но в Мадриде я получу подарки назад; таков был мой уговор с Бригандосом. Разве следует слепо надеяться на то, что в столице нам обязательно помогут? А если мои могущественные покровители давно умерли? Зато на толедские заработки я рассчитываю твердо, так что нам двоим не придется испытывать нужду».
«Пусть так, но как бы нас ни встретили в Мадриде, ты обещаешь мне, по крайней мере, расстаться с цыганами?»
Климентина, как вы слышали, и раньше не раз себе противоречила, теперь дала мне такой неопределенный ответ, что я решила более не надеяться на ее поддержку. Прикинув мои возможности,
Перед прибытием в Толедо я настойчиво пыталась отговорить мою подругу от рискованных затей, но если женщина сама подготавливает себе гибель, любые благоразумные советы только приближают час катастрофы; опасности лишь обостряют желание: раскройся перед такой женщиной адская пропасть, и несчастная бросится в нее сломя голову. С поразительным красноречием Климентина находила тысячи оправданий своему падению, и мои обвинения наталкивались на них как на каменную стену. Дурная голова в союзе с пылким темпераментом способны свернуть горы.
Видя, что я оставила свои попытки переубедить ее, Климентина решила в свою очередь обратиться ко мне с уговорами. Доводы ее, впрочем, особого изменения не претерпели, она лишь чуточку переменила прежние оправдания; поскольку мне не удалось обратить подругу на путь истинный, та посчитала, что совращение — занятие несравненно более легкое. Не желаю ли я взять у нее другой адрес, — говорила мне она, — удовольствие мне там гарантировано, а подарки будут еще ценнее... Кто отблагодарит меня за супружескую верность? Кто поверит, что я не изменяла мужу? Ведь я пользовалась полнейшей свободой, кочевала вместе с цыганами. Как рассеять вполне понятные подозрения? Не в силах доказать свою верность, я буду испытывать жесточайшие страдания, так и не вкусив радостей любви.
«Смелее, моя дорогая подруга, — продолжала нашептывать эта коварная сирена, — мужчины ценят самих женщин, а не их мнимую добродетель; нравы теперь испортились, так что твоя драгоценная стыдливость вряд ли привлечет к себе кавалеров. Мужчины отвернутся от нас с презрением, если увидят, что мы придаем значение условностям, по сути дела совершенно бесполезным. Ты устояла против искушения? Значит, искуситель был недостаточно настойчив, и никто сегодня даже не подумает о том, что женщина решится на отчаянное сопротивление...
Ну, а если муж, ради которого ты себя хранишь, не оценит твоего подвига и, оставшись одна, чем тогда станешь наслаждаться? Неужели из суетного тщеславия ты отвергнешь реальные блага? Разве ты променяешь неописуемые радости любви на призрачные удовольствия гордого самолюбия? Перейдем теперь к вещам более важным: допустим, глубокоуважаемый супруг никогда не узнает о твоей неверности — да и кто откроет ему эту тайну? Значит, он по-прежнему будет считать тебя целомудренной, как если бы ты ему никогда не изменяла; между прочим, скрытая измена никого не беспокоит, муж начинает испытывать страдания, только когда правда выходит наружу; не знай он правды, так и не горевал бы... Сенвиль неизмеримо сильнее расстроится, если заподозрит тебя в супружеской измене, хотя ты и сохранишь ему верность, зато пребывая в неведении, он будет наслаждаться семейным счастьем, которое, таким образом, находится всецело в твоих руках. Благоденствие супругов зависит от мнения окружающих; постарайся сделать так, чтобы все считали тебя целомудренной, а сама спокойно предавайся разврату; под покровом тайны ты можешь в тысячу раз превзойти в распутстве Мессалину и Феодору, не испортив притом настроения своему мужу: он огорчится только в том случае, если, несмотря на твое безукоризненное поведение, о тебе поползут гнусные слухи и наговоры.[40] Какие глупости совершает стеснительная женщина! Словно последняя рабыня, она услаждается видом собственных цепей, отказываясь отбросить их прочь, как поступил бы на ее месте любой человек, не совсем лишившийся разума. Ты выслушала мои доводы и все-таки продолжаешь носить на себе эти несчастные цепи? Значит, они тебе доставляют радость, и радость эта всего-навсего от безрассудного упрямства. Должна ли ты ценить себя меньше в своих собственных глазах из-за того, что тебя так высоко ценят другие? Неужели ты будешь себя презирать в зависимости от того, насколько ты потеряла уважение? Разве позорно уступить на секунду сладостным велениям природы? Ты считаешь естественные наклонности менее приятными, чем печальное самопожертвование? Подумаем вместе... Муж твой или любит тебя или же не любит; в первом случае ты не должна опасаться холодности супруга, который, кстати говоря, никогда не узнает о твоей измене. Общественного мнения также бояться не следует, потому что предрассудки бессильны перед лицом добродетели. Но даже если любящий супруг начнет о чем-то догадываться, ты всегда сумеешь перед ним оправдаться: юный возраст, нищета, заставившая тебя уступить искусителям, законы физиологии, и, если Сенвиль — человек чувствительный, он должен только радоваться тому, что ты получила какое-то удовольствие в объятиях соблазнителя. Любящий и справедливый муж не станет завидовать жене, когда та наслаждается с любовниками, он расстроится только из-за ее неуместного целомудрия, из-за жертв, которые она ему принесла. Не лучше ли позволить себе кое-какие маленькие радости, чем прозябать в цепях воздержания? Кого обрадует это воздержание? Только варвара. Зачем подчиняться мужу, если тот предъявляет такие жестокие требования? Ах! Нежный супруг позволит своей подруге наслаждаться полнейшей свободой, ведь он не принесет в жертву воспаленному самолюбию несчастную женщину, лишенную возможности вкушать приятные ощущения ради пустых приличий. Итак, я не вижу более никаких препятствий; если Сенвиль действительно тебя любит, он простит тебе минутное увлечение. Допустим теперь, что он тебя разлюбил. Ты сожалеешь, что ему изменила? Напрасно, ведь ты обманула равнодушного к тебе мужчину, ради которого, кстати сказать, ты пожертвовала многим... Итак, и в том и в другом случае ты совершишь ошибку, если не примешь моего предложения. Ты еще пожалеешь об упущенных возможностях, ведь в Толедо твоя измена спокойно бы сошла тебе с рук. О религии я распространяться не стану, потому что прекрасно знаю, с каким справедливым презрением моя рассудительная подруга относится к этим смехотворным ограничениям. Зато с твоей глупой гордыней, упрямством и предрассудками я поведу беспощадную борьбу: мне так хочется, чтобы ты избавилась от своих недостатков, ведь из-за них ты жертвуешь самыми сладкими удовольствиями. Ах! Леонора, спеши насладиться жизнью! Молодость — только когда мы и можем любить — пролетает быстро, скоро мы завянем подобно нежным лепесткам розы... Разве холодное тщеславие старости заменит нам упущенные возможности юности?