Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 23)
«Я не верю ни в Бога, ни в добродетель, — сказала Климентина, утирая горькие слезы, — добродетель будет для меня что-то значить лишь тогда, когда у меня будет на что жить; я поверю в Бога, если на земле воцарится добро».
Разговор наш был прерван требовательным стуком в дверь. Мы еще лежали в постели и поэтому попросили незваного гостя немного подождать.
Отворив дверь, мы увидели перед собой алькайда.
«Никаких надежд, — произнес он, входя в комнату, — ваши сундуки похищены членами крупной преступной шайки, которая давно свирепствует в городе и его окрестностях; отыскать логово злодеев пока невозможно, так что лучше всего, по-моему, отозвать вашу жалобу».
Речь алькайда повергла меня в крайнее замешательство, и я расплакалась.
Климентина, сохранив присутствие духа, отвечала, что слова алькайда звучат для нее особенно горько, так как она должна написать своей матери в Мадрид, чтобы получить хоть какие-то деньги, которые, конечно же, скоро придут в Лиссабон, но теперь ей снова приходится прибегнуть к щедрости дона Лоренцо, который, разумеется, не откажется дать несчастным девушкам взаймы несколько монет.
«Вы ошибаетесь, — отвечал алькайд, плотно затворяя за собой дверь, — вы ошибаетесь, мои добрые детки; я не собираюсь сорить деньгами, напротив, в мои намерения входит потребовать от вас долг или кое-какие услуги...»
Алькайд приблизился ко мне:
«Смелей, решительней, крошка! Сначала я займусь тобой, подруга пока может подождать; ну, скорее, скорее, умоляю тебя, слава Богу, работы у меня хватает, пока мы тут ведем разговоры, меня ждут еще в нескольких местах».
Погруженная в мрачные размышления, я лежала на кушетке, обхватив голову руками, так что этот страшный человек подкрался ко мне сзади как-то незаметно. Внезапно алькайд бросился на меня, прижал к кушетке, и одним махом освободил от платья мое беззащитное тело; не понимая, что со мной происходит, я поначалу даже не думала защищаться. Однако же триумф злодея продолжался недолго; проворно вскочив на ноги, я так ударила нахала кулаком, что он отлетел в сторону.
«Прочь, подонок! — закричала я тогда. — Мерзавец, ты отказал нам в помощи; прочь, не оскорбляй нас своим присутствием!»
Во время схватки Климентина проворно отворила дверь и позвала на помощь хозяйку гостиницы. Та вскоре прибежала...
«История наших приключений весьма недолгая, сударыня, — обратилась моя подруга к хозяйке гостиницы, — соблаговолите присесть со мною рядом и выслушать мой рассказ. Этот человек, — заявила Климентина, указав пальцем на сконфуженного дона Лоренцо, — этот человек повел себя подло: зная о нашем бедственном положении, он попытался им воспользоваться. Мы прибыли сюда из африканских колоний Португалии; благодаря нашим стараниям эта страна увеличила свои владения на триста квадратных льё, хотя сами мы здесь иностранки: я испанка, а моя подруга француженка; труды наши были щедро вознаграждены, и мы прибыли в Лиссабон с тремя сундуками, набитыми деньгами и ценными вещами; следуя местным обычаям, мы доверили их гальегам, приказав им отнести поклажу к вашей гостинице; нас обокрали, и мы вынуждены были обратиться за помощью к этому негодяю; тот же, видя нашу совершенную
нищету, ссудил нас крайне незначительной суммой, а когда мы не смогли ее возвратить, потребовал от нас грязных услуг. Правильно ли он поступил? Обязаны ли мы были потворствовать его желаниям, сударыня? Могут ли две порядочные женщины чувствовать себя в безопасности под кровлей вашего дома? Почему с нами обращаются как со шлюхами? Отвечайте нам скорее, мы охотно прислушаемся к вашему совету».
Госпожа Бульнуа внимательно посмотрела на дона Лоренцо; она осведомилась у него, правда ли, что лицо, облеченное доверием общества, мог позволить себе такое.
«Эти женщины вас обманывают, — нагло отвечал лицемер, принимая свой обычный слащавый вид, — мне бы не хотелось, чтобы их лживые слова ввели вас в заблуждение. По доброй воле я пожертвовал им португез и вот теперь наслаждаюсь плодами благотворительности».
Покончив со своими лживыми оправданиями, дон Лоренцо гордо удалился. Мы остались с хозяйкой одни.
«Сударыня, — сказала я тогда этой женщине, — сконфуженный вид развратника явно свидетельствует о его преступлении; умоляю вас, сжальтесь над нами; мы не солгали вам ни единым словом; поверьте нам, ведь мы ничего от вас не требуем; подумайте, к каким ужасным средствам нам придется прибегнуть, если вы не окажете нам действенную помощь; ваш отказ толкнет нас на преступление, и оно полностью ляжет на вашу совесть. Сейчас мы напишем письма друзьям и родителям, мы приложим величайшие усилия, чтобы побыстрее вернуть вам те деньги, которые я умоляю вас дать нам в долг; пока деньги не придут в Лиссабон, мы останемся в гостинице в качестве заложниц. Сжальтесь над нами, сударыня, и Господь сторицей отблагодарит вас за доброе дело».
«По правде говоря, мои любезные подруги, — отвечала хозяйка гостиницы, поднимаясь с софы, — я не испытываю ни малейшего желания даром кормить у себя в доме двух сомнительных особ; если бы я того захотела, недостатка в подобных девицах у меня, конечно же, не было бы; но, слава Богу, дом мой пока еще не превратился в притон. Если вы собираетесь оставаться в гостинице, то это зависит только от вас самих; вчера я рассчитала моих служанок, так что я предлагаю вам занять их место; условия, кстати говоря, довольно-таки приличные».
«Проклятье! — в ярости закричала Климентина, бросившись с кулаками на хозяйку гостиницы. — Считать нас прислугой! Так знай же, подлая шлюха, что у моей матери таких, как ты...»
«Не слушайте ее, сударыня, — сказала я хозяйке, вставая между ней и Климентиной, — не слушайте ее, от несчастий голова ее слегка повредилась; разрешите нам остаться здесь хотя бы на один день, я не прошу у вас ничего большего, вот, держите, — добавила я, протягивая ей золотой крестик, который я постоянно носила на шее, — пусть это послужит платой за проживание».
«Ну, хорошо! — сказала хозяйка, забрав крестик и цепочку. — Вас пока будут кормить в пределах стоимости этой вещи, но затем вам следует принять какое-то решение».
«Мое решение уже принято, — в раздражении заявила Климентина, бросившись в кресло, — принято... или это последний день моей жизни».
«О Боже, Боже! Отчаяние — плохой советчик».
«Хочешь поработать прислугой?»
«Нищие, но благоразумные, мы сумеем заработать себе на хлеб».
«Но я не умею ничего делать».
«Ну и что же? Я умею шить и вышивать, значит, стану трудиться за двоих; у нас появятся какие-то деньги... Я тебя не оставлю в беде, только будь, пожалуйста, благоразумной и не впадай в отчаяние».
«О Леонора, — вскричала моя подруга, бросившись мне на грудь и орошая меня горькими слезами, — ты, кого я люблю больше всех на свете, не бойся, я всегда буду с тобой; предоставь заботы о пропитании мне одной! Не отличаясь присущей тебе деликатностью, я вернее заработаю необходимые нам деньги... Продолжай наслаждаться своей воображаемой добродетелью, упивайся ее призрачной славой, а я ради нашего спасения пойду по другому пути, и если когда-нибудь сердце мое начнет терзаться угрызениями совести, то я в оправдание сошлюсь на священные права дружбы».
«Ах! Неужели ты думаешь, что я смогу воспользоваться плодами преступления?»
«Послушай, — сказала Климентина, несколько успокоившись, — я, как и ты, вовсе не горю желанием заниматься проституцией, мы уже говорили на эту тему: я бросаюсь в пропасть продажной любви только в самой крайней нужде; впрочем, я все прекрасно продумала, к сожалению, из этой проклятой страны нам никак иначе не выбраться. Мы, как ты знаешь, собираемся поехать в Мадрид; там я предоставлю тебе все необходимые средства на путешествие во Францию, разумеется, если моя мать по-прежнему живет с герцогом Медина-Чели, так что от моих прежних клятв я не отрекаюсь. Но нам надо как-то добраться до Мадрида. Подумаем, как мы можем это сделать: проституция позволит нам собрать требуемую на дорогу сумму, кроме этого, мы в состоянии лишь просить милостыню и воровать; какое же из помянутых трех занятий кажется тебе более достойным?.. Предлагаешь поработать? Но, трудясь двенадцать часов в сутки, мы получим здесь лишь по сто двадцать местных грошей,[17] и куда мы с ними поедем?.. Но что нам помешает тогда писать письма, возразишь ты? Слабое утешение, дорогая; личная беседа иной раз позволяет разжиться деньгами, а вот письменные просьбы, как правило, остаются без ответа. Кстати, некоторые люди вменили себе в привычку вообще не отвечать на послания попавших в беду просителей. Итак, если мы ничего не добьемся с помощью писем, нам придется прозябать на каком-нибудь жалком чердаке, забыв о поездке в Мадрид. Оставим же пустые мечтания и будем заниматься тем, что даст нам возможность доехать до Мадрида, чего бы нам это ни стоило, на какие бы жертвы ради этого нам ни пришлось пойти».
«Ах! Неужели ты полагаешь, — отвечала я на речь Климентины, — что меня соблазнят столь постыдные занятия! Из трех тобой названных просить милостыню все же несколько приличней».
«Моя дорогая подруга, — продолжала Климентина, — это нехитрое ремесло не избавит нас от мерзавцев, вселяющих ужас в твое сердечко; неужели ты веришь, будто бы в наш преступный и развратный век мужчины станут подавать милостыню таким девицам, как мы, ничего не требуя от них взамен? Дорогая моя, бескорыстная благотворительность — пустой звук; милостыню теперь подают или из гордыни, или как плату продажной девице; тот, кто раздает нищим монеты, разыгрывает перед своими ближними спектакль либо же намеревается извлечь для себя иную ощутимую пользу. Ныне никого уже не привлекает надежда попасть в рай при помощи щедрых пожертвований. Священники, призывающие нас творить добрые дела, как выяснилось, преследуют корыстные цели. И правда, разве не кажется подозрительным то, что религия, исповедуемая вначале бедняками, предписывает творить милостыню, что религия, вначале гонимая, взывает к благотворительности, и на алтарях, посвященных Богу, рожденному в грязи, понемногу скапливаются золотые монеты? Зато истинная философия, совершенствуя ум человека, ожесточает его сердце... Она показала нам: чтобы сделать разум светлым, необходимо отнестись с недоверием к лживым порывам сердца. Теперь мы понимаем, что открыть для себя