Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 2)
Как только полицейские оставили нас в покое, все присутствующие принялись наперебой осуждать гнусные проделки президента. Но, поскольку все разговоры сводились к тому, что недавно мною было названо нашими с тобой догадками, я незамедлительно перехожу к описанию других не менее важных событий.
Когда все было высказано и общество успокоилось, граф открыл конверт и пробежал глазами текст приказа.
«Как, сударь, — с удивлением обратился он к Сенвилю, — неужели вы граф де Кармей? Я прекрасно знаю вашего отца».
«Граф де Кармей! — вырвалось у госпожи де Бламон. — Но правильно ли вы прочитали? Может быть, какая-нибудь ошибка?.. О Небо! Леонора, нет, я не выдержу стольких ударов судьбы... Бедное дитя... обними меня, ведь я твоя мать...»
Нервы госпожи де Бламон не выдержали нового потрясения: дав волю своим чувствам, она потеряла сознание в объятиях Леоноры.
«Великий Боже, — воскликнула Леонора, — доброта этой милостливой дамы не знает границ, что же она все-таки хотела сказать? Я ее дочь!.. Ах! Если бы так все обстояло в действительности!»
«Да, вы действительно дочь госпожи де Бламон, которой мы сейчас должны оказать помощь, — сказал я тогда. — Она нисколько не ошиблась; мы располагаем всеми необходимыми доказательствами тому. Сенвиль, помогите же вернуть вашей жене нежнейшую из матерей».
Удивление присутствовавших при этом объяснении просто не поддается описанию; граф, не посвященный в суть дела, вообще ничего не понимал. Госпожа де Сенневаль, особа более сведующая, убеждала Леонору, что ее никто не собирается обманывать; Алина, находившаяся в крайнем замешательстве в конце концов поспешила на помощь своей матери, а та, придя в себя, снова бросилась в объятия Леоноры. Вскоре все встало на свои места: я предъявил собравшимся письмо кавалера де Мелькура, а также полученные в Пре-Сен-Жерве показания; одни документы прекрасно дополняли другие, так что Клер де Бламон (в дальнейшем мы будем звать ее по-прежнему Леонорой, иначе трудно будет разобраться в истории ее приключений) теперь уже никак не могла сомневаться относительно обстоятельств своего появления на свет.
«Так вот почему госпожа де Керней меня ненавидела, — сказала Леонора, падая на колени перед своей настоящей матерью, — вот почему на мою долю выпадали одни проклятия... О сударыня, — продолжала девушка, подчинявшаяся скорее правилам приличия, а не истинному чувству (эту особенность характера Леоноры нельзя упускать из виду в дальнейшем), — о сударыня, стоя перед вами на коленях, я умоляю вас не лишать меня радости, которой я не знала ранее по прихоти злой судьбы; появившись на свет с душой нежной и чувствительной, я не могла насладиться материнской любовью, ибо попала в руки свирепейшей из женщин, отказывавшей мне буквально во всем... Сенвиль, скорее же следуй моему примеру, припади к стопам нашей дорогой матери; умоляй ее простить наши случайные прегрешения и не мечтай взять меня в жены, не испросив ее согласия».
И вот этот симпатичный молодой человек, взволнованный гораздо более, нежели его подруга, со слезами на глазах бросается в ноги госпоже де Бламон.
«О сударыня, — говорит он ей, — будьте великодушны, простите мне мое преступление!.. О, эти преступления!..»
«Великий Боже, — живо ответила ему милосердная хозяйка дома, — но я не нахожу за вами никаких преступлений; единственный ваш грех заключался в том, что вы страстно полюбили Леонору, — я тоже когда-то любила; поднимайтесь же скорее, Сенвиль... Леонора стоит перед вами, я хочу, чтобы вы приняли ее из моих рук...»
Вряд ли мне удастся достаточно выразительно описать тебе столь трогательную картину: женщина, достойная всяческого обожания, встала между милыми супругами... Алина обнимает поочередно то мать, то сестру... Нет, мой друг, нет, одна лишь природа сумела бы придать этой восхитительной картине надлежащие краски, искусство здесь попросту бессильно...
Между тем мы попытались с предельной краткостью ввести графа де Боле в курс дела.
«Занятные, однако же, происходят события, — удивленно сказал он, приблизившись к госпоже де Бламон. — Моя дорогая и старая подруга, — продолжал граф, беря ее за руку, — видите, мне трудно удержать слезы... Но к чему было скрывать тайну? Почему вы мне ничего не сказали раньше? Теперь наш дорогой Сенвиль стал и моим сыном. А несчастная Алина, с которой поступили столь несправедливо... Какой ужас!.. Ну, довольно, довольно, ведь теперь все успокоилось, и я беру молодых людей под свое покровительство. Я готов пожертвовать жизнью, коль скоро им начнет угрожать какая-нибудь новая опасность».
Охваченные одним душевным порывом, все мы бросились благодарить славного и доброго генерала: его окружают, ему выражают живейшее одобрение, оказывают трогательные знаки внимания. Госпожа де Бламон, не помня себя от радости, кинулась обнимать графа.
«О мой любезный граф, — сказала она, — да, если вы по-настоящему когда-то меня любили, то оградите эти милые создания от возможных несчастий».
«Даю вам честное слово, — отвечал растроганный де Боле, — разве я могу поступить иначе, когда я вижу само олицетворение любви, счастливого брака, искренней дружбы и эти люди умоляют возвратить им их законные права; кроме того, я дружу с Кармеем вот уже тридцать лет, мы
«Верно, сударь, — ответил юный возлюбленный Леоноры, — рассказывая нашу историю, я посчитал целесообразным умолчать об этом; Леонора написала своим родителям, что не в силах более терпеть свою ужасную судьбу, и сначала бежала из монастыря, чтобы соединиться с предметом своих желаний, но затем, осознав всю непристойность такого поступка, решила отказаться от нашей встречи. Бегство из монастыря поставило девушку перед выбором: или пренебречь любовью, или пойти на обман. В конце концов она предпочла второе и решила разыграть самоубийство. Мы постарались придать нашей мистификации по возможности более правдоподобия: письмо было вложено в плотный конверт, спрятанный в одном из платьев Леоноры, а само платье — брошено в речку. Когда платье попадет кому-нибудь в руки, полагали мы, конверт распечатают, относительно владелицы платья сомнений, разумеется, не возникнет, а после того как письмо прочитают и любой житель нашей провинции убедится в смерти Леоноры, исчезновение ее трупа отнесут на счет диких зверей. Я написал своему отцу, что в безутешном горе уезжаю в Россию и что ему никогда не услышать о несчастном сыне, которого он пожелал принести в жертву. На родине у меня оставался друг, которому я поручил сообщить графу де Кармею по прошествии трех месяцев после нашего с Леонорой отъезда о моей смерти; таким образом, я надеялся убедить всех в моей гибели, поскольку розыски беглецов представлялись мне крайне нежелательными. По моим сведениям, друг выполнил это поручение; что же касается моего отца, то он оправился от потери сына значительно скорее, чем от утраты ста тысяч экю».
«Вот, оказывается, что стояло за письмом кавалера де Мелькура, — вмешался в разговор граф. — Смелее, смелее, друг мой, — добавил он с такой пылкостью, что каждый из нас непроизвольно проникся к нему чувством живейшей симпатии, — смелее, мы с честью выберемся из всех затруднений! Будьте уверены, повторяю вам еще раз, ваш отец расстраивается из-за потери ста тысяч экю, остальное ему безразлично; тьфу, пропасть! Если бы нам удалось получить назад хотя бы половину похищенных инквизицией слитков... Уверен, Кармей тогда станет более благожелательным к своему сыну... Но я не отказываюсь от мысли вернуть эти слитки, право же, не отказываюсь. Нужно поговорить с министром, послать ноту протеста, ведь инквизиторы совершенно обнаглели, и испанский король просто обязан навести порядок — это его долг».
Затем, повернувшись к Алине, он сказал:
«О дитя мое, ты не беспокойся ни о чем, по сравнению с другими тебе грозит наименьшая опасность; тайные происки президента вскроются даже при самой поверхностной проверке, потому что приказа о твоем аресте на деле не существует, арестовать могут только госпожу де Сенвиль, и, значит, бояться тебе тут нечего; находящееся в руках сыщиков описание твоей внешности — обычная служебная ошибка; зато Леонора должна опасаться наихудшего, но я постараюсь избавить эту девушку от неприятностей».
Мы было обратились к графу со словами искренней благодарности, но здесь нам объявили, что обед уже подан и всем пора усаживаться за стол. Ободренные самыми радужными надеждами и уже успевшие отвыкнуть от них из-за недавних тяжелых испытаний, мы наслаждались мирным спокойствием, и радостные улыбки светились на лицах собравшихся.
На следующий день мы решили действовать: прежде всего необходимо было скрыть от президента историю Леоноры; в обществе она будет появляться исключительно как дочь графини де Керней; получив воспитание в доме графини, она, естественно, носит ее имя и, кроме того, имеет право на причитающееся дочери наследство; после того, как в Версале уладится дело с приказом об ее аресте — а граф предполагал, что на это потребуется не более суток, — нужно будет подыскать толкового и надежного стряпчего, который бы отправился вместе с молодыми людьми в Ренн, для того чтобы заняться возвращением Леоноре наследства.