Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 18)
«Ах, только это тебя и останавливает? Ты дрожишь от ужаса перед палачом лишь по этим двум причинам?»
«По правде говоря, я не вижу других опасностей».
«Странная философия: ты боишься преступления лишь из отвращения к преступнику, зато страх быть запачканной грязью греха для тебя, по-видимому, не существует».
«Опять эта твоя мораль, абсолютно чуждая мне! К чему мне твои проповеди? Ты хочешь, чтобы я исправилась или чтобы грешила с еще большим наслаждением?»
«Грешить с наслаждением?»
«Именно так; если ты имеешь представление о глубине разврата, разве ты не знаешь, что от греха наслаждение усиливается? В Мадриде я часто ходила на исповедь. Женщины в Испании отличаются показной набожностью; на исповеди мне рассказывали о разных ступенях грехопадения, об опасностях, что подстерегают грешников. О Леонора, если бы ты знала, с каким удовольствием я слушала обо всем этом!»
«Мерзавка, — вскричала я тогда, — ты обязательно попадешь на обед к Бен-Маакоро!.. Пошли, пошли, не то и я стану такой же развратницей!»
Но вот мы прибыли в столицу Бутуа; с повязками на глазах, закутанные в покрывала и с ватными затычками в ушах, мы вошли в королевский дворец. Нас не предупредили о том, что все новые женщины сначала должны подвергнуться унизительной процедуре осмотра; впрочем, мои подруги дали себя раздеть с полнейшим равнодушием, тогда как я испытывала жесточайшие страдания, защищалась изо всех сил...
Этот варвар, — промолвила Леонора, улыбнувшись Сенвилю, — этот суровый инспектор лично отдавал приказания, заставлявшие меня краснеть от стыда.
По окончании осмотра нас отвели в гарем; Бен-Маакоро своими руками освободил нас от покрывал; служанок Климентины, между тем, увели в какие-то тайные комнаты, предназначенные для особых развлечений. Возможно, Бен-Маакоро пожелал вкусить в их обществе какие-то другие, неизвестные нам удовольствия, во всяком случае, с этими женщинами нам встретиться более не пришлось... Отделавшись от служанок, негритянский владыка, возбужденный уже одним видом белокожих рабынь, подошел к нам поближе; Бен-Маакоро решил не затягивать церемонию знакомства: сгорая от нетерпения, распаленный похотью, негр набросился на Климентину, а эта несчастная... О! Какое страшное зрелище, Господи! Мне показалось, что свирепый тигр подмял под себя жалкого ягненка... Иной раз встречаются люди, полностью лишенные обходительности и чувствительности, не имеющие понятия о ласках нежной любви. Наслаждаясь, они разражаются яростными криками и ради своего удовольствия готовы пожертвовать жизнью и здоровьем женщины! Сердце мое переполнилось негодованием, я начала сомневаться, достанет ли у меня сил для выполнения плана Рибейры.
Удовлетворив свою страсть, Бен-Маакоро повернулся ко мне: по всей видимости, он решил поразвлечься и со мной.
«Подойди поближе, — сказал он мне, — сейчас ты станешь такой же счастливой, как твоя подруга».
«Тиран, — отвечала ему я, — ты плохо знаешь женщин моего народа; ласки такого чудовища, как ты, не доставляют нам ни малейшего удовольствия. Если ты того желаешь, сначала заслужи мою любовь, а я сама решу, достоин ли ты разделить со мной постель».
Пришедший в крайнее удивление, Бен-Маакоро схватил меня за руку. Раньше он не успел рассмотреть меня как следует, поэтому он подвел меня к окну и какое-то время внимательно смотрел мне в лицо.
«Каким именем зовется твой народ, — спросил он, — если ты осмеливаешься так дерзко отвечать своему повелителю?»
«На моей родине мужчины находят наслаждение в чистой любви, они стараются завоевать наши сердца вежливым обращением, склоняются перед женщинами на колени и получают заслуженную награду только после долгих трудов».
«Но та, что мне подчинилась, разве она из другой страны?»
«Разумеется; впрочем, ты не нанес ей ни малейшего оскорбления: пока ты наслаждался ее телом, она тебя проклинала. Со мной советую вести себя по-другому; не спеши с грубыми удовольствиями, и со временем ты узнаешь сладостные утехи нежной любви; эта радость будет сопровождать тебя в течение всей твоей жизни, и ты с презрением будешь вспоминать о животном удовольствии грубого совокупления».
«И какие такие радости ты обещаешь дать мне взамен только что мною испытанных?»
«Сладчайшие для мужчины, ибо только возвышенная любовь может сделать его счастливым».
«Говори яснее, я ничего не понимаю!»
«Я буду тебя любить».
«Ты меня полюбишь?»
«Более того, я буду тебя уважать».
«Ну и что? Где же обещанное удовольствие?»
«Ты еще не знаком с такими чистыми удовольствиями: твоя душа испытает сладость в тысячу раз более ощутимую, чем те, какими ты наслаждался ранее».
«Ты красивая, — сказал Бен-Маакоро, продолжая внимательно меня разглядывать, — мне кажется, что я начинаю понимать твои слова: мне нравится смотреть на твое лицо, я испытываю при этом почти такое же удовольствие, как и при мыслях о почитаемом мною божестве. Может быть, ты на самом деле и есть это божество, представшее передо мной в облике белой женщины?»
«Нет, я отнюдь не божество, но всего лишь скромное творение природы; слушай же меня внимательно: если ты заслужишь мою любовь, я сделаю тебя счастливей самого твоего божества».
«Значит, ты способна подарить мне удовольствия, ранее в моей стране неизвестные?»
«Да, но для этого потребуется время; когда-нибудь ты встанешь передо мной на колени — и мнимое право силы склонится перед торжеством женской слабости; приказывать буду только я... ты будешь подчиняться, предупреждать любые мои желания, удовлетворять их... ты станешь моим рабом, я буду держать тебя в цепях, и в награду за подчинение ты вкусишь счастье истинной любви».
«Твой голос действует магически на мою волю; слова твои растопили мое сердце; твои глаза обжигают меня, надо было надеть на тебя вуаль, ведь на солнце нельзя смотреть в упор; по сладости твои речи я бы сравнил с бальзамом, успокаивающим раны от ядовитых стрел жагов».
«Ты начинаешь чувствовать мою власть?»
«Это власть луны, что превосходит своим блеском все прочие звезды на небе; я побежден твоей красотой, подобно тому, как могучий кедр ломается под ударом молнии».
«Прекрасно, теперь я с подругой отправлюсь отдыхать; отныне ты оставишь в покое нас обеих».
«А если я тебя послушаюсь?»
«Я позволю тебе за мной ухаживать».
«И когда ты меня отблагодаришь?»
«Как только удостоверюсь в том, что ты меня любишь по-настоящему».
При этих словах Бен-Маакоро отворил двери помещения, где мы находились, и приказал слугам приготовить для меня самую лучшую комнату во дворце. Пока его приказ выполнялся, он спросил меня, не желаю ли я отобедать в его компании. Я согласилась. Отведав фруктов сам, Бен-Маакоро поделился с нами спелыми плодами. После обеда я сказала негру, что ухожу в свою комнату вместе с Климентиной. Бен-Маакоро не имел ничего против моего ухода, но поначалу не соглашался отпустить вместе со мной мою подругу: по-видимому, он рассчитывал на более быструю победу, коль скоро я останусь одна. С огромными усилиями, угрожая тем, что никогда не полюблю такого жестокого тирана, я добилась от него обещания не разлучать меня с Климентиной. Наконец в сопровождении двух служанок, отданных в наше полное распоряжение по приказу Бен-Маакоро, мы прошли в отведенную нам комнату.
Мой дорогой Сенвиль, — обратилась Леонора к своему супругу, — мрачное настроение владыки Бутуа объяснялось моим поведением; вы заметили, что Бен-Маакоро стал вести себя как-то по-другому и подумали, что он на вас прогневался. В результате вы бежали из его страны.
«О какой мужчина, — шепнула мне Климентина, когда мы остались в комнате одни, — какие гигантские размеры!.. Никогда мне еще не приходилось видеть ничего подобного. Ни одна европейская женщина не согласится: стать женой такого субъекта. Да, да, смейся, — продолжала она, видя, что я не могу удержаться от смеха, — хотелось бы мне, чтобы ты оказалась на моем месте, тогда бы ты вряд ли так веселилась».
«Ого! Ты расстроилась из-за такой безделицы?»
«Безделицы?.. Повторяю, мне еще никогда не приходилось видеть ничего похожего; лучше сражаться с разъяренным быком у ворот Алькала в Мадриде, чем попасть в лапы этого людоеда; впрочем, подождем немного, скоро ты сама расскажешь мне о своих впечатлениях».
«Напрасные надежды: по-моему, он в меня влюбился, я добилась над ним такой власти, что теперь и тебе нечего опасаться».
«Дай-то Бог>, — сказала Климентина, после чего мы мирно заснули.
Ранним утром следующего дня Бен-Маакоро нанес нам визит; в игривом настроении он позволил себе некоторые вольности с Климентиной: ухватившись. за ее талию, негр приступил к делу, тогда как Климентина трепетала от страха. Я разразилась отчаянным плачем. Бен-Маакоро, оставив Климентину в покое, приблизился ко мне:
«Что случилось, гордая рабыня? (Так он предпочитал меня называть.) Что такое? Почему ты расстроилась?»
«Ты мне изменяешь; я думала, что ты любишь меня, но вижу, что ошиблась в твоих чувствах».
«Но я обнимал другую женщину, ведь ты отказываешь мне в любви; тебя никто не насилует, чего же ты еще хочешь?»
«Мои желания идут гораздо дальше: я хочу, чтобы ты любил только меня одну, хочу одна владеть твоим сердцем, предпочтение, оказанное сопернице, наносит мне оскорбление, а разве любимая станет терпеть оскорбления?»