Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 17)
«Но хорошо ли вы все продумали, сударь, — сказала я португальцу, как только он закончил свою речь, — ведь от вашего предложения веет какой-то свирепой жестокостью? По какому праву вы распоряжаетесь судьбой двух женщин, которые, по сути дела, в ваших услугах и не нуждаются? Вы разговариваете со свободными гражданками...»
«Свободными? — надменно отвечал дон Лопес. — Вы ошибаетесь, едва лишь вы узнали о моем плане, свободе вашей пришел конец, отныне вы находитесь в рабстве. Попытайтесь-ка для начала выйти из кабинета».
Климентина опрометью бросилась к дверям, но была вынуждена в ужасе попятиться назад, потому что за дверью заблестели штыки караула.
«Чудовище!.. — закричала она в отчаянии. — Вот чем отплатил ты за мою любовь! В награду за радости прошлого ты посылаешь меня к людоедам!.. А эта несчастная, чем она провинилась, почему и она запуталась в паутине твоей адской политики? Она что, родом из Португалии? Твоя рабыня? Ты забыл о последней просьбе Гаспара?»
«Климентина, — с явным равнодушием отвечал дон Лопес, — все твои возражения относятся к частной жизни, так что они теряют смысл, когда речь заходит о государственном интересе. Любовь, признательность, права человека — все эти понятия тускнеют, когда родина зовет нас на службу и начальство отдает соответствующий приказ; государства живут и укрепляются за счет ущемления прав слабейшего, которые сводятся к нулю, когда речь идет о праве сильного».
«Но ведь это страшная несправедливость».
«Согласен, но если бы вы хоть немного разбирались в политике, вам было бы известно, что насилие и несправедливость являются столпами любого монархического государства, ведь монарх получает свои права путем тысячи несправедливостей, чинимых им обществу. Впрочем, вы вольны выбирать, я не заставляю вас ехать к людоедам: если вы откажетесь, можете провести остаток жизни и здесь, но закованными в цепи».
«О дон Лопес, — вскричала я тогда, — как же вы осмелились, помимо прочего, пренебречь заповедями христианства? Перед алтарем Господа, которому вы поклоняетесь, я поклялась в верности моему супругу, а вы заставляете меня идти на измену».
«Этот грех целиком ложится на мою совесть, — с презрительной улыбкой сказал португалец, — лишь одни плебеи верят в то, что королевская власть даруется Господом. Сами же короли соглашаются считать божественным законом только то, что служит их священнейшим интересам, тешит их алчность и самолюбие».
«Ах! — с жаром возражала ему я. — Но что скажут подданные, если короли, думая только об удовлетворении своих страстей, забудут о справедливости?»
«Монарх менее всего беспокоится о судьбе своих подданных, — отвечал португалец, — он заботится только о величии государства; если ради этого величия нужно пожертвовать каким-нибудь подданным, судьба несчастного решена».
«Вы говорите скорее о тиранах», — возразила я.
«Все монархи в той или иной степени тираны, чьи преступления определяются исключительно государственными интересами. Но откуда вы взяли, что преступления, вселяющие в вас такой ужас, противоречат законам естества? Вдумчивый исследователь природы ежедневно убеждается в том, что главнейшим законом ее является гибель слабого существа, приносимого в жертву интересам сильнейшего: чахлое растение, оказавшись под густой листвой величественного дуба, лишается солнечного света, перестает расти и засыхает; волк пожирает ягненка; богатый выжимает из бедняка последние соки; повсюду мы наблюдаем торжество грубой силы, тогда как природа почему-то не торопится защитить слабого, его страдания остаются неотомщенными и только обостряются; окружающие, не чувствуя к нему ни жалости, ни сострадания, не спешат противодействовать насилию и деспотизму».
«По-вашему, тирания никак не нарушает законов природы?»
«Она служит этим законам, является их точнейшим отражением, запечатленным и в душе дикаря, и в сердце цивилизованного человека; тирания управляет поведением животных, позволяет произрастать растениям, определяет течение рек и движение звезд; без тирании природа погрузилась бы в спячку, ведь любой естественный процесс представляет собой одно из проявлений тирании».
«Ну, а гуманность?»
«Это оправдание слабых, желающих избавиться от ярма, надетого им на шею, это аргумент, меняющийся в зависимости от обстоятельств. Перемените роли, и угнетенный тотчас же превратится в тирана; неужели эти ухищрения изменят законы природы? Мысли о гуманности родятся лишь в мозгу эгоистичного раба, проливающего слезы при виде мучений окружающих только потому, что он сам боится стать жертвой; вот почему государственные интересы не знают сострадания... Правительство не боится своих подданных, зато подданные трепещут от страха перед правительством».
«Ну что ж, — сказала я моей подруге, — наше мужество должно быть равным жестокости этого чудовища; пойдем».
«А твои обещания?» — спросила Климентина де Рибейру.
«Я сдержу данное вам слово: это зависит только от меня; находясь на королевской службе, я могу позволить себе любые преступления, а если бы я действовал как частное лицо, они тяжелым бременем легли бы на мою совесть. Я обещал вам помощь и любую поддержку, теперь я торжественно повторяю прежнюю клятву, будьте уверены: мое слово крепкое. Зло причиняет вам государственный деятель, в остальном я ваш искренний друг».
«О Климентина, — твердо заявила я, — мое решение принято; я доверяю Лопесу, он нас не покинет».
«Прекрасно! — сказала Климентина. — Я иду вместе с тобой».
Затем она обратилась к правителю фактории:
«Могу ли я, по крайней мере, захватить с собой прислугу?»
«Разумеется, — отвечал дон Лопес, — ваших женщин похитят вместе с вами. Бен-Маакоро знает о том, что в форте остался слабый гарнизон, что здесь находятся белые женщины; он пошлет свои войска, я разыграю сцену отступления, дикари заберут вас в плен... Успех предприятия зависит только от вас самих; обдумайте это хорошенько, ведь иначе вам не выбраться на свободу. Как смогу я проникнуть во владения Бен-Маакоро, если вы мне не поможете?»
«Ясно, что никак, — отвечала ему я, — дело для меня абсолютно понятное, опасностей же я не боюсь; в жизни мне приходилось видеть и не такое; надеюсь, Господь поможет мне и на этот раз; когда мы отправляемся в путь?»
Пораженный моим бесстрашием, дон Лопес не удержался от похвалы.
«Берите пример с Леоноры, — сказал он Климентине, — будьте так же мужественны, как она, помогайте ей, забудьте о ревности, храните дружбу; если одна из вас, уступив другой, будет поддерживать подругу, я ручаюсь за успех предприятия».
Я спросила дона Лопеса о том, имеет ли Бен-Маакоро хоть какое-нибудь представление о плане, который мы обсуждали.
«Не думаю, — отвечал португалец. — Впрочем, при дворе негритянского владыки уже давно нашел приют один наш соотечественник, закоренелый злодей, ускользнувший от правосудия. Полагаю, что он работает на Бен-Маакоро; если он еще жив, вам следует остерегаться предательства с его стороны. Надо сказать, что этот несчастный все-таки оказал нам кое-какие услуги: он научил Бен-Маакоро говорить по-португальски, так что вам легко будет общаться с негром на этом языке. Сообщите ему о части моего плана, не забывая расписывать преимущества договора с португальской короной».
Наша беседа подошла к концу; в сопровождении солдат мы разошлись по своим комнатам; у наших дверей был выставлен караул. На следующее утро дон Лопес начал действовать и через неделю мы стали свидетельницами нападения негров на форт. Португальцы, хотя и были предупреждены о штурме, все-таки потеряли двух человек; отступление, впрочем, они разыграли великолепно. Тем временем дикари ворвались в наши комнаты со свирепыми криками победителей; Климентина, две ее служанки и я оказались легкой добычей. Неграм не терпелось поскорее доставить нас во дворец Бен-Маакоро, поэтому по пути туда нам оказывали всяческие услуги. Дорога в Бутуа заняла четыре дня, и мы проделали ее без малейших затруднений. Очутившись в рабстве у негров, я было потеряла надежду на спасение, но веселый нрав Климентины снова вселил в меня бодрость.
«Я не боюсь разделить ложе с Бен-Маакоро, — сказала мне как-то вечером моя подруга, — но мне не улыбается перспектива быть поданной к его столу в качестве блюда».
«А я думаю совершенно иначе! Быть съеденной кажется мне в тысячу раз предпочтительнее, чем удовлетворять гнусную похоть грязного развратника».
«По-моему, ты зашла в добродетели слишком далеко».
«Просто я нежно люблю Сенвиля».
«Когда мы будем в более спокойном месте, ты подробней расскажешь мне об этой нежности; сейчас я тебя не понимаю».
«Неужели ты не понимаешь, что лучше умереть, чем предать любимого?»
«Но стать жертвой насильника отнюдь не значит предать кого-либо».
«Измена может объясняться разными обстоятельствами, но я все равно предпочитаю ей смерть».
«Мне повезло больше, ведь я никого никогда не любила; если бы я разделяла твои убеждения и, так же как ты, доводила все нравственные принципы до крайности, то я бы умоляла Бен-Маакоро поджарить меня на вертеле, только не тащить в свою постель! Но Бог миловал, я не терзаюсь любовью; Бен-Маакоро волен распоряжаться моим телом, если я ему приглянусь, хотя повадки дикарей и вызывают во мне отвращение, ведь он не только охотно приносит женщин в жертву своим идолам, что само по себе не переполняет мою душу надеждой, но и, как утверждают некоторые, не брезгует в любовных утехах и услугами мужчин... Какая мерзость!..»