Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 84)
Я вернулся к себе. Признаюсь, положение мое казалось мне тогда почти безнадежным…
Ах! Но что я такого сделал? Чем заслужил столь сурового наказания? Ведь со мной, человеком порядочным и чувствительным, обращаются как с последним злодеем! Я мог похвастаться кое-какими скромными добродетелями, а меня стараются изобличить как преступника! Вот к чему привели меня добрые душевные качества! Разве спасли они меня от людской злобы? Увы! Достойный гражданин навлекает на себя общий гнев, тогда как порочная, безнаказанная посредственность наслаждается счастьем. В обществе уважением пользуются одни лишь льстивые негодяи. Но если вас украшают таланты, если вы осыпаны милостями фортуны, если природа одарила вас добродетелями, то на жизненном пути вас постоянно будут подстерегать капканы, так как ничто не может сравниться по злобности с оскорбленным человеческим самолюбием. Ядовитая клевета, остервенелая зависть будут подстерегать вас за каждым углом, так что вы вскоре раскаетесь в том, что родились на свет добрым и добродетельным.
Затем я некоторое время размышлял о начале моих бед.
«Да, величайшим преступлением, — размышлял я тогда, — была пылкая любовь к Леоноре. Именно с той поры и тянется непрерывная череда выпавших на мою долю несчастий. Зачем я решил покинуть Францию? А сколько злоключений повлекла за собой эта первая ошибка! Но что я говорю! А каково теперь приходится моей Леоноре, ведь она осталась на белом свете совсем одна. Разлучив ее с семьей, я, и только я, разрушил ее счастье! Я увез ее из монастыря и тем погубил мою возлюбленную! Если бы не этот необдуманный поступок, Леонора до сих пор радовалась бы спокойной жизни в монастыре или, может быть, вышла за кого-нибудь замуж. Значит, мне следует оплакивать лишь ее судьбу, горевать о ее страданиях; что же касается моих собственных невзгод, то я, погубив невинную девушку, их вполне заслуживаю.
О Леонора, Леонора! Я виновник всех твоих бед! Краткие мгновения удовольствия, коими мы наслаждались во время нашей непродолжительной любви, можно уподобить болотным огонькам: их свет сбивает с пути незадачливого прохожего, и вот его уже засасывает в себя ужасная бездна!.. И ты, мой благодетель, зачем я с тобой расстался? Почему мне не довелось встретиться с Леонорой на твоем острове, чтобы мы вдвоем обрели там новую, милую родину?..
Гнусное судилище, что подчинило себе народ, страдающий под игом обмана и суеверия, — по какому праву требует оно от меня ответа? Кто позволил ему держать меня в этой темнице, сделав самым несчастным в мире человеком?»
Через неделю, отравленную тяжкими думами, меня повели на третий допрос, причем подавать об этом прошение не потребовали. Негодяи, видимо, начинали подозревать, что я разгадал их коварные намерения. Не надеясь на обычные уловки, судьи намеревались теперь прибегнуть к мерам устрашения и грубой клевете — с их помощью они предполагали выбить из меня хоть какие-то признания. Получив мнимые доказательства моей вины, они, очевидно, избавились бы от последних угрызений совести и смогли бы ограбить меня совершенно безнаказанно.
На этот раз меня принимали в помещении, именуемом камерой
«Вы видите, — обратился ко мне монах, допрашивавший меня ранее, — какими средствами мы располагаем для того, чтобы заставить вас быть более откровенным».
«Все они окажутся бесполезными, — мужественно отвечал ему я. — Да, они могут вселить страх в душу преступника, но человек невинный будет смотреть на них совершенно спокойно. Пусть сюда войдут палачи — я выдержу любые пытки, смогу защититься от обвинений и сохраню полное душевное спокойствие».
«Некстати вы так расхрабрились. Упорное нежелание говорить правду, пожалуй, может обойтись вам слишком дорого, — продолжал инквизитор. — Какой смысл прикидываться невинным, когда мы и так уже все о вас знаем? Нами арестованы хозяин гостиницы и ваши лакеи — потом я узнал, что инквизиторы нагло лгали, — и эти люди единодушно подтвердили выдвинутые против вас обвинения. Да, да, они видели кое-какие ваши проделки, к примеру, как вы вызывали дьявола. Одним словом, мы твердо знаем, что вы алхимик и чародей, оба слова звучат для нас как синонимы».[81]
Признаюсь вам, но такое нелепое заявление вызвало бы у меня гомерический хохот даже в во сто крат более ужасной обстановке. Вы не представляете, какое презрение к себе внушает судейский чиновник, когда, отбросив свойственную его званию суровость, он, то ли из-за непроходимой глупости, то ли в силу нравственной развращенности, начинает нести откровенную чушь или углубляется в непристойные подробности. Тогда мы имеем дело или с мерзавцем, или с глупцом; в первом случае поступки его объясняются моральной распущенностью, во втором — врожденной бестолковостью, но в обоих он заслуживает общественного порицания и сурового наказания.
Как бы там ни было, следовало сдерживаться. Однако на лице моем слишком явственно отразилось чувство сожаления — мне всегда становится обидно за человеческий род, когда приходится встречаться с подобными мошенниками, — так что инквизиторы, переглянувшись, замолкли. По-видимому, они не знали, чем далее подкрепить столь нелепое обвинение.
Наконец я решил заговорить первым.
«По вашим словам, — сказал я, — дьявол наделил меня какой-то силой. И неужели вы полагаете, что тогда я не использовал бы эту силу, чтобы прежде всего вырваться из застенка, где орудуют прислужники этого врага рода человеческого?»
«Одно установлено определенно, — заявил инквизитор, сделав вид, что не обратил внимания на мою реплику, — нам хорошо известно, что золото изготовлено вами. Добиться этого можно только при помощи алхимии, но алхимия, как известно, — сатанинское искусство, которое мы рассматриваем…»
«Золото не делается в ходе каких-либо алхимических экспериментов, — резко прервал я этого глупца. — Люди, утверждающие подобные нелепости, сильно смахивают на ослов, равно как и те, кто в такие нелепости верит. Металл образуется в земле, с которой никто из нас не в состоянии сравняться по силе. Я вам уже говорил, каким образом ко мне попали эти слитки. Здесь нет ничего такого, что могло бы хоть как-то беспокоить мою совесть. Вы же стремитесь меня погубить, потому что я не хочу ничего более вам рассказывать. Если вас прельщает мое золото — заберите его себе. Я спокойно жил до того времени, как стал богатым, и, надеюсь, не умру от того, что утратил эти сокровища. Но вы обязаны выпустить меня на свободу, поскольку сюда я попал незаконно, исключительно из-за вашей непомерной алчности».
«Итак, вы признаетесь в том, — вставил здесь свое слово опытный провокатор, — что данное золото — дело ваших рук?
«Я сказал, что мне его подарили, значит, оно должно принадлежать мне, а вот вы стремитесь со мной разделаться, чтобы похитить его».
«Никогда еще мне не приходилось видеть перед собой такого наглеца, — в ярости прошипел один из монахов; стремительно встав из-за стола, он позвонил находившимся перед ним серебряным колокольчиком. — Посмотрим же, как он будет вести себя в последние минуты перед смертью».
В залу ворвалось четверо злодеев; лица их скрывались под масками. Они чем-то напоминали кающихся грешников, что встречаются в наших южных провинциях. Вошедшие приготовились меня схватить.
«О Боже, — вскричал я тогда, — прости грехи моим палачам, а мне дай силы выдержать те жестокие мучения, которые человек невинный вынужден терпеть от людей тупых и свирепых!»
Инквизитор позвонил во второй раз, после чего в комнате появился алькайд…
«Отведите его назад, — сказал алькайду монах. — Раз он не желает ни в чем сознаваться, придется ему окончить свои дни в темнице. Он должен понять, что сможет выйти отсюда только после того, как во всем чистосердечно признается. К тому, чтобы обрести свободу, нет никаких препятствий, кроме присущего этому человеку упорства».
Меня увели. Легко представить, как я ненавидел тогда этих прожженных мошенников, в чьи намерения явно не входило ничего, кроме воровства и убийства.
В первый день я еще продолжал испытывать сильнейшее негодование, но на второй в душу мою вторглись мрачные мысли. В приступе меланхолии я даже начинал подумывать о самоубийстве.