Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 58)

Город, выстроенный по определенному плану, являл собою чудесное зрелище. По форме он был совершенно круглый и имел в окружности более двух льё. Все улицы были строго выравнены, и любая их них скорее походила на бульвар, чем просто на проход между домами. С обеих сторон они окаймлялись деревьями, а вдоль домов тянулись дорожки для прогулок. Мягкий песок, по которому было чрезвычайно приятно ходить, служил пешеходам своеобразной мостовой. Все дома возводились по единому проекту; ни один из них не отличался от прочих высотой или размерами. Над вторым этажом каждого дома на итальянский манер шла крытая галерея. С фасада в дом вела входная дверь правильной формы, помещавшаяся между двумя окнами; над ними находились окна верхнего этажа — они были с переплетом, разделенным на четыре части. Фасады зданий украшались правильными, симметричными узорами розового или зеленого цвета, что придавало улицам вид театральной декорации. Пройдя вдоль нескольких домов, показавшихся нам еще более веселыми, поскольку перед ними столпились желавшие на нас посмотреть радостные островитяне, что не могло не придать зрелищу живость и разнообразие, мы вышли на просторную идеально круглую площадь, окруженную рядами деревьев. Площадь была образована двумя зданиями округлой формы, расписанными точно так же, как и остальные дома, хотя они были несколько выше и обширнее. В одном из этих зданий находились два общественных учреждения, о которых я расскажу вам позднее; второе служило дворцом правителю острова.

Дом правителя не представлял собой ничего необыкновенного, в нем не было наглых стражников, стремящихся силой оружия, под предлогом мер безопасности скрыть тирана от собственного народа, поскольку они боятся, что какой-нибудь несчастный, проникнув во дворец, самим своим видом напомнит правителю о бедствиях, от которых страдает население. Почтенный владыка вышел к дверям своего дворца, чтобы лично встретить гостей. Его тут же окружили и наши проводники, и примкнувшие к ним жители острова — все они стремились протиснуться поближе к владыке: один его вид доставлял подданным радость. Правитель дружелюбно приветствовал всех.

То был человек, чье величие основано исключительно на добродетели: он был уважаем за присущую ему мудрость, и охраняла его лишь любовь подданных! Да, при виде его мне казалось, что я перенесся в блаженные времена золотого века, когда короли были друзьями своих подданных, а те для него — благодарными детьми. Короче говоря, это зрелище напомнило мне Сезостриса, стоявшего на центральной площади Фив.

Заме — так звали этого удивительного человека, — судя по всему, уже достиг семидесятилетнего возраста, хотя и выглядел лишь на пятьдесят лет. Он был высокого роста, отличался приятной внешностью, благородной осанкой, пленительной улыбкой. С живым взглядом, с челом, обрамленным прекрасными седыми волосами, он, казалось, соединял преимущества зрелого возраста с величественностью, свойственной старости. Едва лишь увидев нас, он тотчас понял, что мы европейцы, а поскольку ему было известно, что вся Европа говорит на французском языке, то сразу спросил меня по-французски, к какому народу я принадлежу.

«К тому самому, на языке которого вы говорите», — отвечал я, приветствуя его.

«Мне знаком этот язык, — промолвил Заме, — ведь я три года прожил на вашей родине; мы еще успеем поговорить о ней. Но ваши спутники вовсе не кажутся мне французами».

«Они голландцы».

Заме тут же обратился к ним с приветственными словами на голландском языке.

«Вы, должно быть, испытываете удивление от встречи с таким образованным дикарем, — сказал он мне затем. — Идите, идите, следуйте же за мной, и я сумею удовлетворить ваше любопытство: вы узнаете мою историю».

Вслед за ним мы вошли во дворец. Мебель показалась мне простой и удобной, хотя более походила на азиатскую, нежели на европейскую. Впрочем, такая встречается и во Франции. Шесть прекрасных женщин окружали пожилую даму в возрасте около шестидесяти лет. Все они встали, когда мы вошли в комнату.

«Вот моя жена, — сказал Заме, знакомя меня с пожилой дамой. — Эти три девушки — мои дочери, те — их подруги. Кроме того, я отец двух сыновей. Если бы они знали о вашем визите, то давно уже были бы здесь. Уверен, что они вам понравятся».

Заметив, как я удивился такому радушию, Заме произнес:

«Прекрасно понимаю ваше изумление… Вам сказали, что я управляю этим народом. Теперь вы раздумываете, почему я не следую примеру европейских владык, полагающих, будто бы королевское величие заключается в надменном молчании. Знаете, отчего я совсем не похож на них? Они умеют быть только королями, а я научился быть человеком. Давайте же, устраивайтесь поудобнее, и я расскажу вам обо всем. Но прежде всего скажите, в чем вы испытываете нужду, чего желаете? Мне хотелось бы узнать об этом сейчас же, ведь я обязан распорядиться, чтобы вам немедленно была оказана помощь».

Тронутый столь искренней добротой, я все время порывался как-то проявить свою благодарность, но Заме, повернувшись лицом к жене, сказал ей по-французски (на этом языке он говорил постоянно):

«Мне крайне приятно, что вам удалось повидать европейцев; однако же будет очень жаль, если вы познакомитесь с принятым в их стране обычаем рассыпаться в благодарностях перед пришедшим им на помощь, как будто бы человек, оказывающий услугу, не должен быть признателен судьбе за возможность совершить доброе дело».

Тогда я поведал ему о наших нуждах…

«Вы все это получите, — отвечал мне Заме, — более того: на помощь вам я пошлю хороших помощников; вы, однако, ни словом не обмолвились о съестных припасах, в которых, по-видимому, испытываете потребность. Может быть, вы считаете, что я намереваюсь отдать их даром? Никоим образом, вы их у меня купите. Но вы ничего не получите, если не согласитесь погостить в моем доме две недели. Как видите, я менее деликатен, нежели вы.

Откровенность, крайне редко украшающая собой властителей, произвела на меня такое впечатление, что я пал перед ним на колени.

«Полноте, прекратите! — возмутился он, поднимая меня. — Зораи, — продолжал он, повернувшись к своей жене, — вот как они себя ведут с владыками: вместо того чтобы их любить, они воздают им почести. Пошлите же ваших людей на корабль, — повелел он затем, — там они уже найдут часть необходимых вам вещей; если чего-нибудь недостанет, пусть обращаются ко мне. Те, кто пожелает остановиться в городе, с моей стороны препятствий не встретят. Но вы и ваши офицеры будете ночевать только в моем доме, он, к слову сказать, удобный и обширный. Здесь я иногда принимаю друзей, к тому же в нем нет никаких придворных».

Заме отдал последние указания, и я принял его приглашение остаться. Однако офицеры, как я разъяснил Заме, обязаны ночью находиться на корабле.

«Прекрасно! — отвечал он мне. — Тогда я ограничусь вашим обществом; но завтра утром я приглашу офицеров на обед».

Попрощавшись, мои спутники откланялись.

Вскоре двое граждан, а они во всем напоминали тех, кого нам уже довелось видеть в городе, даже одежда была такая же — вплоть до цвета платья, — сообщили Заме, что к столу подано. Мы прошли в просторную комнату, где был по-европейски сервирован обед.

«Вот единственное неудобство, что нам придется претерпеть ради вас, — сказал мне гостеприимный хозяин. — Вам трудно будет привыкнуть к нашим обычаям, поэтому я приказал принести стулья, которыми мы-тоже иногда пользуемся, так что вам не следует о нас беспокоиться».

Потом, не дожидаясь благодарности с моей стороны, он расположился за столом рядом со своей женой. Меня пригласили сесть рядом, а шесть девушек заняли остальные места.

«Эти обворожительные особы, — указал мне Заме на трех подруг своей семьи, — пожалуй, могут навести вас на мысль о том, что я поклонник слабого пола. Вы отчасти правы, я действительно очень люблю женщин, но не так, как вы, вероятно, предполагаете. Законы моей страны разрешают развод, — продолжал он, взяв за руку Зораи, — но я люблю лишь мою дорогую подругу; клянусь, у меня не было другой женщины. Теперь я постарел, но молоденькие девушки продолжают мне нравиться, ведь у них столько достоинств! Друг мой, я твердо уверен в том, что человек, не обладающий даром любить женщин, неспособен руководить мужчинами».

— О! Вот выдающийся муж! — воскликнула госпожа де Бламон. — Я уже начинаю всем сердцем его любить. Надеюсь, за обедом вы не опасались, что вам придется отведать человеческого мяса, как то угрожало вам у того пакостного португальца.

— Вы правы, сударыня, — отвечал Сенвиль. — За столом вообще не подавали никакого мяса. Вся сервировка состояла из дюжины круглых низких чаш роскошного голубого японского фарфора, в которых лежали лишь овощи, варенье, фрукты и пирожные.

«Самый захудалый немецкий князь обедает богаче, чем я, не правда ли, мой друг? — улыбнулся мне Заме. — Желаете знать почему? Он насыщает более свою гордыню, чем желудок, воображая при этом, будто бы величие и великолепие заключаются в том, чтобы заколоть двадцать животных ради пропитания одного. Мое тщеславие удовлетворяется разными путями: я хочу чтобы меня уважали мои сограждане и любили мои близкие, я желаю творить добро, бороться со злом, содействовать всеобщему счастью — мой друг, только этим должно удовлетворяться тщеславие человека, по воле случая на какое-то время вознесенного над остальными людьми. Мы воздерживаемся от употребления в пищу мяса, но отнюдь не из-за религиозных убеждений — того требует от нас диета и гуманизм. К чему приносить в жертву наших братьев, когда природа и так дает нам достаточное пропитание? Разве можно поверить, будто для здоровья полезно набивать свои внутренности сгнившим мясом и кровью тысячи различных животных? Таким образом лишь поднимается уровень кислотности желудочного сока, что неизбежно приводит к повреждению и ослаблению внутренних органов, вызывает болезни и ускоряет приближение смерти. Пища, поданная вам, свободна от таких недостатков: испарения, проникающие к мозгу в результате пищеварения, очень легкие, поэтому нервные волокна ничуть не страдают. О мой гость, отведайте воды, посмотрите, какая она прозрачная, насладитесь ее свежестью. Вы не представляете, каких трудов мне стоит доставлять к столу здоровую воду. Но разве другая жидкость может идти с ней в сравнение и быть полезнее для здоровья? Не спрашивайте у меня теперь, почему я, в своем почтенном возрасте, продолжаю оставаться бодрым? Я никогда не злоупотреблял своими силами, много путешествовал, но невоздержанность была мне чужда, и я ни разу не отведал мяса.