Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 53)

«Я стану рассказывать дальше, — отвечал Сармиенто, — ведь иначе мне пришлось бы с тобой поспорить, обладает ли этот законодатель действительным правом возводить такие заслоны да и вообще можно ли считать его деятельность благом, а страсти, которые он хочет обуздать, — добрыми или злыми? А вдруг сумма результатов страстей того и другого вида вернее приведет человека к счастью, нежели цивилизация, унижающая его достоинство? В пустых спорах мы потеряем время и после длинных рассуждений разойдемся, нисколько не переубедив собеседника… Итак, я продолжаю.

Когда жрецы собираются принести кого-нибудь в жертву, они объявляют, что явившийся им бог пожелал определенного мужчину или женщину. Искомый субъект немедленно доставляется в храм. Закон, разумеется, жестокий, продиктованный только страстями, которые им же еще более поощряются.

Если бы светская и духовная власти не переплетались между собой так тесно, этот народ, вероятно, угнетался бы не так сильно; но жрецы и правители, понимая, что их силы примерно равны, вынуждены были объединиться, дабы полнее удовлетворять свои страсти. И вот несчастный народ повсюду стонет под игом двойного деспотизма, люди здесь совершенно раздавлены и низведены до уровня скотов.[37]

Обитатели королевства Бутуа испытывают величайшее отвращение к тем, кто не может зарабатывать себе на жизнь. Они говорят, что каждый человек, будучи прикреплен к земле, обязан получать от нее пропитание, если он, конечно, работает добросовестно. Нищета же есть следствие лени. Бедняка тут же все покидают, ему никто не протягивает руку помощи, и вот, оставшийся без работы, покинутый друзьями, он скоро становится жертвой богача: тот лишает его жизни, считая, что мертвец не так несчастен, как человек, страдающий от нищеты.

Врачеванием здесь занимаются в храмах жрецы, подчиненные главному жрецу. Они умеют готовить из трав кое-какие микстуры, которые и прописываются в качестве лекарства, иногда, кстати сказать, весьма удачно. За лечение неукоснительно взимается плата: больной, в виде залога, отправляет к врачам жен, мальчиков или рабов из своей семьи. Съестные продукты в уплату не принимаются, да и зачем они нужны там, где благодаря постоянным приношениям идолу всего и так более чем достаточно.

Мужчины берут себе в жены столько женщин, сколько способны прокормить. Любой же из правителей области, подражая королю, имеет личный гарем, численность которого, как правило, зависит от размеров той или иной области. Гарем этот, как я уже говорил, пополняется за счет взыскиваемой с населения дани. За женщинами там смотрят рабы, но отнюдь не евнухи. Своих господ они, впрочем, обманывают крайне редко, ибо всецело зависят от них, и лишиться жизни могут в любую минуту. В гареме одна из одалисок пользуется особыми преимуществами, так что ее считают госпожой. Она царит недолго, но если во время правления ей случится родить ребенка, что бывает крайне редко, то ее дети признаются законными, а самый старший из мальчиков, все равно от какой жены, после смерти отца наследует имущество родителя. Поскольку первая одалиска является любимицей господина, то она надзирает за прочими женами, однако это отнюдь не освобождает ее от сурового ига, налагаемого здесь на женщин. После рождения ребенка мать обычно прогоняют в дальние комнаты и о ней ничего более узнать нельзя. Вот почему свое положение жены могут основательно упрочить лишь в том случае, если они сумеют избежать беременности. В этом искусстве местные женщины достигли ошеломляющих успехов.

Кроме тигров и львов, обитающих на севере Бутуа, в здешних лесах встречаются совершенно неизвестные в Европе четвероногие животные. Среди них, в частности, попадается животное по величине чуть меньше быка, а по виду чем-то напоминающее лошадь и оленя. Между прочим, в некоторых местностях живут и жирафы.[38] Птицы, многочисленные и странные, здесь бывают только пролетом, поскольку же охотиться на пернатых не принято, узнать о них что-либо определенное крайне трудно.

Растения и пресмыкающиеся в Бутуа также отличаются разнообразием, причем многие из них весьма ядовиты. Местные жители, удивительно преуспевшие во всех видах жестокостей, приготовляют из одного растения, в наших краях не распространенного, сильнодействующий яд, способный лишить человека жизни в одно мгновение.[39] Иногда этим ядом смачивают наконечники стрел, и если кто-нибудь будет слегка задет такой стрелой — его ждет смерть в страшных конвульсиях. Дикари, между прочим, остерегаются есть мясо людей, погибших от ядовитых стрел.

Попробую, теперь краткими мазками нарисовать тип, характерный для представителей племени Бутуа. Мужчины, необыкновенно черные, низкого роста, жилистые, с курчавыми волосами, здоровые по природе, прекрасно сложенные, с ослепительными зубами, живут долго. Они с охотой совершают самые мерзкие преступления, но особенно любят предаваться разврату, жестокости, мести и суеверию. Все они крайне вспыльчивы, лживы, гневливы и невежественны. Женщины в сравнении с мужчинами кажутся красивее; их формы просто восхитительны. Кожа почти у всех свежая, зубы великолепные, а глаза прекрасные. Но уже где-то к тридцати годам их красота улетучивается из-за сурового обращения с ними и жестокого деспотизма мужчин. Более пятидесяти лет они, как правило, не живут.

Степень совершенства, достигнутого этим народом в изготовлении предметов роскоши и искусства, тебе известна: глиняные горшки лакируют смолой местного растения, так что посуда получается вполне приличной; очень изящно плетут изгороди, корзины и циновки, причем этим занимаются исключительно женщины.

Владыка слышал о существовании белых женщин: у берегов государства жагов как-то потерпело кораблекрушение несколько судов. Благодаря военным действиям и моей любезности он заполучил в свои руки какое-то количество ценных предметов европейского производства — их ты увидишь во дворце. Несмотря на скудные сведения о белых женщинах, владыка страстно желает обладать ими, так что он отдал бы часть царства тому, кто сумеет ему их доставить.

Чувство сострадания здешним дикарям незнакомо совершенно, поэтому, пожалуй, они выглядят счастливее, чем мы. Они не понимают того, как можно горевать из-за потери родственника или друга — их смерть наблюдается ими с полнейшим душевным спокойствием. Друзей и родителей хладнокровно убивают, если их болезнь не оставляет надежд на выздоровление, а также когда они становятся слишком старыми. Такие убийства никому в преступление не вменяются. Дикари утверждают, что в тысячу раз лучше избавиться от тех, кто страдает, или тех, кто не приносит пользы, нежели позволять им страдать в этом мире.

Мертвых здесь хоронят следующим образом: труп просто закапывают под каким-нибудь деревом, без всяких знаков уважения и особых церемоний — в общем, о мертвеце не заботятся, подобно тому как мы поступаем с падалью. Да и зачем нужны наши пышные обряды? Если человек умер, то пользы от него не дождешься. А раз он ничего не чувствует, величайшая глупость думать, будто бы мы ему что-то еще должны, кроме того, как зарыть тело в первом попавшемся уголке земли. Иногда умершего съедают, если он, конечно, умер не от заразной болезни. Жрецы, однако, во всем этом участия не принимают. В остальном, они могут всячески притеснять население, но изымать плату за смехотворное право возвратить тело тем стихиям, из которых оно по воле природы и образовалось, они почему-то не додумались.

Понятия дикарей о загробных судьбах человеческой души отличаются неопределенностью. Прежде всего, они не верят, будто бы душа представляет собою отдельную от тела сущность. Дикари утверждают, что она является следствием физической организации, даруемой нам природой. Далее, получается, что та или иная организация тела неизбежно образует различные души, чем, к примеру, мы только и отличаемся от животных. По мне, такая система кажется вполне достойной не дикаря, а философа.

Искра разума, впрочем, быстро гаснет в густом тумане жалких и вздорных измышлений: они уверяют, будто смерть есть сон, по окончании которого все люди проснутся такими, какими они пребывали в этом мире, на красивых берегах таинственной реки, где каждый сможет удовлетворить любое желание, иметь белых женщин и пить сколько захочет. Эта фантастическая обитель одинаково легкодоступна и праведнику и грешнику, ведь добро и зло, по мнению дикарей, абсолютно не отличаются друг от друга; от человека вообще ничего не зависит, люди не властны над своей судьбой, следовательно, тот, кто создал мир, не может наказывать людей, исполнявших волю создателя… Все люди подвержены этому странному виду сумасшествия, так что почти в любом обществе носятся с нелепой мыслью о загробном существовании. Особенно странным кажется то, что для успешного усвоения этой химеры, порожденной гордыней, нужны усиленные занятия и глубокие размышления, хотя одно упоминание о ней вызывает смех. Кстати, эта нелепость безжалостно уничтожает на земле любое проявление счастья».

«Друг мой, — сказал я Сармиенто, — мне думается, что твои взгляды…»

«…по данному вопросу изменениям не подвержены, — отрезал португалец. — Воображать, будто бы какая-то наша часть остается жить после смерти, — значит предаваться приятной иллюзии, значит не слушать убедительные доказательства, диктуемые разумом и здравым смыслом. Различать в нас особую сущность можно, если только противоречить законам природы, если только отказаться видеть ее свойства. Природа способна сотворить все что угодно благодаря одному лишь разнообразию своих действий… Ах, если бы эта благородная душа действительно жила после нашей смерти! Что происходит с духовной субстанцией с изменением телесных органов? Растет ли она по мере увеличения наших сил? Дряхлеет ли в преклонные годы? Остается здоровой и крепкой, когда мы не испытываем страданий? Ну, а вдруг наше здоровье пошатнется, что тогда будет — она станет грустной, подавленной, унылой? Душа, неизменно повторяющая любые изменения телесной организации, не должна приниматься во внимание при обсуждении моральных проблем; мой друг, нужно быть глупцом, чтобы поверить хотя бы на миг, будто бы мы существуем по какой-то иной причине, нежели благодаря особому сочетанию образующих нас элементов. Изменяя этот состав, вы измените и душу; разъедините элементы — и все погибнет. Душа заключается в данных элементах, следовательно, она есть не что иное, как следствие, но отнюдь не самостоятельная, отдельная сущность. Душу в теле допустимо уподобить огню, пожирающему горючий материал: разве могут они существовать друг без друга? Огонь будет гореть без питающих его элементов? И наоборот, горючий материал сгорит без пламени? Ах, мой друг, успокойся же, наконец, и не думай о загробной судьбе своей души. Вряд ли она будет более несчастной, чем до того мгновения, когда твое тело обрело жизнь. Тебе не придется сетовать на то, что ты против воли какое-то время прозябал в этом мире, а до этого вообще не существовал».