Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 55)

«Когда преступление наказывается — совершается доброе дело».

«Оно не может считаться таковым, поскольку одна из сторон в итоге оказывается несчастной. Необходимо лучше разобраться в том, что является преступлением и что таковым не является, и только тогда поступок приобретет свойства столь желаемой тобой добродетели. Но если кто-то еще не слишком искушен в понятиях порока и добродетели, если их существенные признаки в его сознании подвержены перемене и отличаются зыбкостью, то, собираясь расправиться со злом, такой человек просто превратит в страдальца другого, что определенно нельзя признать благим поступком».

«Ах! Какое мне дело до твоих изощренных рассуждений! — в гневе отвечал я этому проклятому человеку. — Но как радостно совершать те поступки, которые, видимо, могут быть истолкованы по-разному, но после которых в глубине души всегда остается некое восхитительное чувство».

«Согласен, — продолжал Сармиенто, — но тогда и говори, что ты поступил таким образом, поскольку это льстило твоему самолюбию. Действуя так, ты предавался удовольствию, сообразному твоей физической организации, уступая определенному виду слабости, лестному для твоей чувствительной души. Но не утверждай, что ты совершил доброе дело. Если же увидишь, что я поступаю иначе, не считай мои поступки дурными. Просто я, как и ты, хочу получать удовольствия, и каждый из нас подыскивает себе такое из них, что лучше всего отвечает нашим взглядам и ощущениям».

Но, в конце концов, высшая справедливость все-таки обрушилась на нечестивого португальца. Мошенник, приоткрыв мне часть своих планов — подробности их я от вас скрою, ведь они, несомненно, испугают вас еще более, — ничего мне не говорил об ужасном преступлении, замышляемом им как раз в ту пору. Итак, этот жестокосердный, неблагодарный человек, прожженный честолюбец, забыв о том, что обязан своим спасением монарху, осмелился организовать заговор против него — решил свергнуть Бен-Маакоро с трона и сам занять его место. Он воображал, что при поддержке одной только королевской рати сможет принудить к покорности правителей областей или же вообще их поработить. Тучи, я думаю, сгущались и над моей головой, но, к счастью, правитель, оставаясь уверенным в моей невиновности, а также испытывая потребность в известных услугах, разоблачил и покарал только португальца, оставив меня в покое.

Я ничего не ведал ни о заговоре этого злодея, ни о его недавнем разоблачении. Однажды днем я вместе с Сармиенто отправился было на нашу обычную прогулку, как вдруг шесть притаившихся в засаде негров бросились на португальца, и тот, сраженный, рухнул рядом со мной на землю; он еще дышал…

«Я умираю, — сказал он, — и знаю, чья рука карает меня; он хорошо сделал, ибо через два дня я сумел бы лишить его власти. Вот если бы еще и доносчик когда-нибудь погиб точно так же!.. Друг, я умираю спокойно; не прошу прощения, не хочу исправляться даже в этот роковой час, когда сквозь падающую завесу проникает луч истины. Если я и испытываю раскаяние, то лишь в том, что не осмелился на большее. Как видишь, люди, подобные мне, расстаются с жизнью спокойно. Несчастен лишь тот, кто на что-то надеется, трепещет от страха, сохраняет веру. Тому же, кто распрощался с верой, опасаться нечего. Если сможешь, последуй моему примеру, когда будешь умирать…»

Глаза Сармиенто закрылись, а его жестокая душа вознеслась, чтобы предстать перед неумолимым Судией. Душа эта была осквернена всеми возможными преступлениями, самым страшным из которых, как мне думается, был отказ от покаяния.

Стремясь не потерять ни мгновения, я бросился к дворцу Бен-Маакоро, чтобы объясниться с владыкой. Он рассказал мне о гнусных замыслах португальца, и при этом заметил, что я не должен ничего опасаться, поскольку в моей невиновности он вполне уверен. Итак, я мог спокойно исполнять возложенные на меня обязанности. Вернувшись домой и несколько успокоившись, я предался размышлениям: теперь я убедился в том, что ни одно преступление, воистину, не остается безнаказанным, а справедливая десница Божия рано или поздно обрушивается на нечестивца, отказывающегося следовать установленным законам. Вместе с тем я вспоминал об этом бедняге со слезами сожаления. Я оплакивал его участь, ведь чем более человек предается злу, чем более он подталкивается к нему в силу обстоятельств или естественных причин, тем печальней, без сомнения, представляется нам его судьба. Да, я его жалел, ведь только с португальцем я мог иногда рассуждать о серьезных предметах. Оставшись один среди этих дикарей, я, как мне казалось тогда, стал еще несчастнее и беззащитнее.

Со времени моего прибытия в эту страну я успел изучить все пять разрядов ее женщин, но ни в одном из них не оказалось женщин с белой кожей. Не надеясь на то, что моя дорогая Леонора может прибыть сюда, я начал тщательно готовиться к тайному отъезду, ведь я оставался в Бутуа только в надежде освободить Леонору и уехать вместе с нею в Европу. Но вот владыка повелел мне явиться к нему, чтобы поговорить о каком-то важном предмете. Монарх хорошо понимал португальский язык, а я выучил этот язык, разговаривая с Сармиенто, так что уже некоторое время прекрасно объяснялся с его величеством. Между тем владыка сообщил мне, что ему удалось получить сведения о группе белых женщин, пребывающих теперь в одном португальском укреплении, что располагалось у границ с Мономотапой. Женщин этих, вероятно, легко будет похитить. Впрочем, чтобы добраться до этого укрепления, необходимо перейти через неприступные горы, ущелья которых неизменно охраняются людьми из племени борорес, еще более воинственными и кровожадными, чем жители Бутуа. Однако же случай теперь выдался благоприятный, поскольку храбрые и несговорчивые соседи ведут войну с племенем чимба, своими злейшими врагами, так что задуманное им похищение женщин можно осуществить совершенно безопасно.

«Что касается португальцев, то я их не боюсь, — продолжал владыка, — к тому же в укреплении, о котором я говорил, их слишком мало; таким образом, все благоприятствует успеху смелого начинания».

Нет необходимости сообщать вам, с каким воодушевлением ухватился я за это предложение; все мои надежды, казалось, разом ожили, ведь Леонора могла быть среди упомянутых владыкой белых женщин. Если мне удастся получить разрешение вступить в отряд или даже его возглавить, то, попав в португальское укрепление, я бы спас Леонору и увез ее в Европу, конечно, при условии, что мне посчастливится обнаружить любимую. Но коль скоро Леоноры в укреплении не будет, эта экспедиция откроет мне путь в европейские колонии, и, очутившись среди христиан, я легко отделаюсь от дикарей.

Но Бен-Маакоро был не глупее меня, и у него возникли вполне оправданные опасения, что я постараюсь скрыться. Весьма заинтересованный в моих услугах, он пошел бы на все, лишь бы я остался во дворце, — повторяю, он заплатил бы за это любую цену. Вот почему я не только не получил разрешения возглавить отряд, но мне категорически запретили вообще принимать участие в походе. Владыка поделился со мною своими намерениями только потому, что не хотел таить в себе столь приятные его сердцу мысли; кроме того, он предупредил меня, чтобы я был менее придирчив при выборе женщин: они доставят ему удовольствие уже одним цветом кожи.

После того как жалкая надежда, не успев появиться, меня оставила, мое положение показалось мне еще более ужасным. Теперь приходилось опасаться того, к чему ранее я так страстно стремился. Если Леонора окажется среди этих женщин, как я смогу похитить ее у владыки? К несчастью, мне самому придется отдать ему свою возлюбленную, и я даже не узнаю об этом. Какое-то время, признаюсь, мне казалось, что пламя любви предохранит меня от ошибки, но эта мысль родилась вследствие минутного упоения; подумав, я от нее отказался. С тех пор я утешал себя надеждой на то, что Леоноры среди пленных женщин не окажется. В итоге надежда переросла в убеждение и я уже считал нелепостью то, что еще недавно делало меня счастливым…

«Вероятно ли, — говорил я себе, — что Леонора, которая, по моим предположениям, находилась у западных берегов Африки, когда я отплывал от Марокко, обретается теперь близ восточных берегов материка? Для того чтобы туда попасть, ей пришлось бы пересечь Африку по суше, что совершенно неправдоподобно, или же обогнуть континент по морю, что казалось мне еще более трудным».

Короче говоря, я решительно изгнал из моей головы мысль о встрече с Леонорой. Если овладевшая нами надежда приносит одни огорчения, самое лучшее — вообще от нее избавиться.

После этого я настолько убедился в нелепости прежних опасений, что перестал и думать о белых женщинах, ожидавшихся в столице, точно так же как я до сих пор не заботился о доставляемых туда негритянках. Твердое решение бежать, едва лишь мне посчастливится подыскать к тому надежное средство, безраздельно занимало теперь мои мысли. Поскольку Леонора, судя по всему, никогда не попадет в государство Бутуа, я должен был употребить любые меры, дабы отыскать ее в другом месте.

Отряд между тем был сформирован. Тридцать воинов, тайно покинув столицу, без малейшего риска перешли через горы и затем выгнали португальцев из укрепления Тете, расположенного на северной границе с Мономотапой. В операции были захвачены в плен четыре белые женщины, которых благополучно и привели к владыке, причем лица этих женщин скрывались под покрывалами. Меня вызвали во дворец. Следуя обычаю, я расположился среди двух негров; их дубинки были готовы обрушиться на мою голову, скажи я лишнее слово или же попытайся уклониться от точного исполнения своих обязанностей.