Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 51)
«Какие гнусности, — вскричал я, — все эти мерзости меня крайне возмущают! Признаюсь, мне противно слышать, что педерастию превратили в акт религиозной инициации. До каких пределов разврата должен был дойти народ, сделавший своим обычаем ужаснейший порок, максимально разрушающий человеческий род, порок позорнейший, явно противоречащий законам природы!»
«Крепкие же ты сыплешь ругательства! — отвечал мне португалец, к несчастью слишком приверженный этому презренному извращению. — Послушай, друг, я, пожалуй, прерву мою речь на какое-то время, чтобы рассеять твои заблуждения, рискуя даже пожертвовать кое-какими своими принципами, лишь бы только неопровержимо доказать ложность твоих нравственных правил.
Не воображай, будто бы это прегрешение, которому в Европе приписывают огромное значение, в действительности столь важно, как то обычно думают. С какой бы точки зрения его ни рассматривать, опасным оно может быть признано только потому, что из-за него уменьшается численность населения. Но разве это настоящее зло? Здесь нам следует провести исследование. Что случится, если к данному пороку начнут относиться снисходительно? В таком государстве, как я полагаю, родится меньше детей. Но неужели же уменьшение численности населения следует считать великим злом и каким слабым должно быть правительство, чтобы этого опасаться? Разве государство испытывает потребность в большем числе подданных, нежели то, которое оно в состоянии прокормить? Когда нужное число будет достигнуто, все мужчины, в силу безусловной справедливости, должны сами решать, производить или же не производить на свет детей. Мне смешно слышать непрекращающиеся вопли в защиту роста народонаселения. Твои соотечественники в особенности, твои дорогие французы, не замечают того, что правительство относится к их делам с полнейшим равнодушием как раз из-за избыточной численности населения. Их побеги за границу, их смерть мало трогает ваше правительство, а бесчеловечные законы каждый день собирают обильные жертвы. А вот при меньшем количестве народа, подданные стали бы дороги государству — ныне оно ими пренебрегает, — и тогда свирепо разящий меч Фемиды уже не сносил бы головы счастливых граждан.
Впрочем, пускай эти дураки орут себе в удовольствие, пусть составляют отвратительные компиляции, наполненные амбициозными проектами увеличения народонаселения, между тем как избыток его и есть важнейшее зло в государстве. Ограничимся рассмотрением того, являются ли их цели благими. Осмелюсь утверждать обратное. Да, осмелюсь заявить, что в стране, где численность населения и роскошь невелики, равенство, к которому ты стремишься, поддерживается более полно и, следовательно; лучше обеспечивается счастье отдельного гражданина. Именно чрезмерный рост народонаселения и роскоши приводят к неравенству условий существования и ко всем бедам, отсюда вытекающим. Среди народа воздержанного и умеренного все люди суть братья, но они перестают знать друг друга, когда роскошь портит одних, а другие нищают из-за роста населения. По мере увеличения населения и роскоши незаметно укрепляются права сильнейшего; слабый попадает в рабство, устанавливается деспотизм, народ постепенно теряет силы и вскоре оказывается раздавленным под тяжестью цепей, выкованных для него вследствие его собственного прироста.[31] То, что уменьшает численность населения, идет, таким образом, на пользу государству, а отнюдь не вредит ему. С государственной точки зрения, известный порок из разряда ужасных преступлений должен быть перемещен в разряд добродетелей, что и случилось у всех философски мыслящих народов. А если на этот вопрос посмотреть с точки зрения природы? Ах, но если бы природа желала того, чтобы прорастало каждое зерно, то она устроила бы землю много лучше. Земля бы тогда постоянно приносила урожай и плодоносила, ожидая лишь очередных семян: каждое из них, уйдя в землю, возвращалось бы сторицей.
Теперь, чтобы убедиться в правоте моих слов, бегло взглянем на организм женщины.
Предположим, что женщина живет семьдесят лет. До четырнадцатилетнего возраста она еще не в состоянии, а в последние двадцать лет жизни уже не в состоянии рожать. В остатке тридцать шесть лет. Отнимаем из них три месяца в году, когда она по известной слабости не способна содействовать исполнению целей природы, если женщина благоразумна и желает произвести на свет доброе потомство. Выходит, природой установлено так, что женщина служит ей самое большее двадцать семь лет из семидесяти.
Я задаю вопрос, разумно ли предполагать, что природа потерпит такие потери,[32] коль скоро она вообще ничего никогда не теряет? Но если это соответствует законам естества, тогда по какому праву человеческие законы преследуют людей, подчиняющихся требованиям самой природы? Размножение, безусловно, не относится к законам природы, ведь она его только терпит. Когда создавались первые виды, какая у нее была в нас потребность? Не следует также воображать, будто мы необходимы природе ради сохранения видов, существование которых способствует исполнению ее планов. Все противоположные точки зрения объясняются лишь нашей гордыней.
Если бы на земле не осталось ни одного человека, от этого ничего бы не изменилось. Мы извлекаем выгоду из того, что встречается на нашем пути, но не следует думать, будто что-либо создано ради нас. Мы всего лишь жалкие твари, подверженные, подобно прочим животным, разнообразным случайностям. Мы рождаемся на свет точно так же, как и они, но мы обладаем гордыней, мы вообразили себе, будто бы исключительно ради драгоценного человеческого рода светит солнце и произрастают растения. О, печальное ослепление! Давайте же поймем то, что природа может прекрасно обойтись и без нас, как она обойдется без какого-нибудь вида мух или муравьев. Вот почему мы вовсе не обязаны заботиться о продолжении рода, природе совершенно безразличного: полное уничтожение его ничуть не изменит ее законов.
Следовательно, позволено губить жизнь, нисколько и ни в чем не оскорбляя природу! Да что я говорю! Мы оказываем ей услугу, препятствуя увеличению численности определенного вида ее творений, полное уничтожение которых, после того как за эти первые творения природе будет воздана должная честь, позволит нашей владычице, отказавшись от дарованной нам терпимости, вновь вступить в свои права. Итак, вот он, этот опасный порок, ужасный порок, против которого бездумно ополчаются законы и общество, вот он перед нами, но теперь его полезность для природы и государства доказана. Благодаря ему уничтожаются излишки населения в государстве, что придает последнему утраченную было энергию, природе возвращается ее могущество, так что она свободно может приступить к новому творчеству. Допустим, такая наклонность неестественна, но почему тогда она пробуждается в нас еще в детском возрасте? Не должна ли она исчезнуть под влиянием воспитателей, с ранних лет опекающих ребенка? Достаточно, впрочем, взглянуть на людей, которые подвержены этой страсти, развивающейся, несмотря на все заслоны, что перед ней ставятся. С годами она лишь усиливается, она не слушается ни советов, ни увещеваний, не страшится ужасов загробной жизни, наказаний, презрения, остается равнодушной к заманчивым прелестям противоположного пола. Неужели же вкус, проявляющийся с такой силой, является извращением? Чем иным его считать, как не очевиднейшим внушением самой природы? Но если это так, тогда она не страдает; разве может она внушать то, что наносит ей оскорбление? Допустит ли природа нарушение собственных законов? Одарит ли одинаково тех, кто ей служит, и тех, кто ее разрушает? Прежде чем нагло ограничивать снисходительную природу, лучше хорошенько ее изучить. Исследуем же ее законы, выведаем ее намерения и не будем сами давать скороспелые ответы.
Наконец, дерзну заявить определенно: наша мудрая мать никогда и не намеревалась уничтожить эту наклонность, поскольку тем самым были бы спутаны все ее планы. А сюда относятся и бездетные мужчины, и женщины, которые в течение сорока лет своей жизни не в состоянии рожать, так что мы прекрасно убеждаемся в том, что размножение, совершенно для нее безразличное и вообще бесполезное, не принадлежит к числу законов естества. В данной области мы вправе поступать так, как нам вздумается, нисколько не страшась оскорбить природу или как-то ослабить ее могущество.
Поэтому перестань поносить невиннейшую из причуд, фантазию: мужчины склоняются к ней в силу тысячи физических причин, ведь она ничего не меняет в жизни и не наносит ей вреда. Наконец, эта привычка внушается нам природой, она ей полезна, равно как и государству, причем общество нисколько от нее не страдает. Противники ее встречаются лишь среди слабого пола, ибо таким образом прекращается поклонение ему. Впрочем, данное основание представляется недостаточным для того, чтобы воздвигать эшафот. Коль скоро ты отказываешься подражать философам Древней Греции, то, по крайней мере, уважай их мнения. Разве Ликург и Солон натравливали Фемиду на этих несчастных? Несравненно более разумные, они сумели использовать во благо и во славу своей родины повсеместно царивший в Греции порок, при помощи которого им удалось зажечь патриотизм в сердцах сограждан. Сила государства заключалась тогда в славном легионе