Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 48)

Когда мы вошли во дворец, то узнали, что монарх уже справлялся о нас, ибо ему успели доложить о прибытии женщин. Как то предвидел Сармиенто, по приказу правителя мне было незамедлительно предложено приступить к исполнению своих обязанностей. По прибытии женщины освежились и передохнули несколько часов, а затем, в укромном уголке дворца, в компании Сармиенто и двух негров, державших свои дубины над моей головой, я приступил к моей достойной уважения службе. Малый возраст некоторых девушек приводил меня в смущение, ибо половина испытуемых была младше двенадцати лет. Как определить красоту форм, если они только начали развиваться? Следуя знакам, что мне подавал Сармиенто, я без особых проблем принимал этих детей во дворец, разумеется, если не находил у них каких-нибудь существенных недостатков. Вторая половина прибывших женщин отличалась более развитыми формами, так что здесь я ориентировался с уверенностью. Я выбраковал лишь тех, чьи талия и телосложение показались мне вульгарными, и даже удивился, как их вообще осмелились представить монарху. Сармиенто отвел к правителю первые отобранные мною образцы, а я с нетерпением ожидал его возвращения. Владыка сразу же отправил женщин в тайные покои, а посланцы были отпущены вместе с выбракованными мною негритянками.

Мне вскоре приказали вступить во владение жилищем вблизи хижины португальца.

«Пойдем туда, — сказал мой предшественник, — монарх, поглощенный изучением новых жен, сегодня вряд ли будет доступен».

«Но как понять, — обратился я к Сармиенто во время прогулки, — как понять тех, кто развратился настолько, что им нужно владеть семью или восемью сотнями женщин?»

«Подобные вещи кажутся мне совершенно естественными», — отвечал Сармиенто.

«О, растленный ты человек!»

«Напрасно ты обрушиваешься на меня с обвинениями. Разве не естественно стремиться к умножению удовольствий? Какой бы красивой ни была какая-нибудь женщина, как бы мы ее ни любили, но за две недели трудно не пресытиться ее прелестями. Ну, а то, что ты уже хорошо знаешь, сможет ли разжечь огонь желания? Распалить настоящую страсть, вне всякого сомнения, можно лишь тогда, когда возбуждающие нас объекты постоянно меняются. Там, где ты испытываешь одно ощущение, человек, стремящийся к перемене и умножению удовольствий, испытывает тысячу ощущений. Известно, что страсть возникает в силу возбуждения, когда атомы красоты сталкиваются с животными духами.[24] Колебания же последних зависят от силы и частоты столкновений. Не ясно ли тогда, что при увеличении числа столкновений возбуждение усиливается? Итак, разве станет кто-нибудь сомневаться, что, предстань перед нашим взором сразу десять женщин, в результате истечения атомов красоты и их столкновения с животными духами мы возбудимся несравненно сильнее, чем когда будем иметь дело только с одной женщиной?»

«Такой разврат аморален и груб, в нем нет ни нравственных принципов, ни деликатности, я вижу лишь отвратительное скотство».

«Но разве следует искать нравственные принципы в том удовольствии, которое достигается тем вернее, чем более правил мы нарушаем? Что касается деликатности, то ты должен отказаться от мысли о том, будто бы она умножает чувственные наслаждения. Да, она помогает любви, полезна всему, что связано с метафизическими ценностями, но в остальном не нужна совершенно. Неужели турки и вообще все народы Азии — а они, как правило, предпочитают наслаждаться одни, — менее счастливы в сравнении с тобой, хотя вряд ли кто назовет их деликатными. Какой-нибудь султан приказывает доставить ему удовольствие, вовсе не заботясь о том, будет ли оно разделено кем-либо еще.[25] Кто знает, может быть, некоторые личности с утонченной организацией найдут в этой хваленой деликатности лишь вред ожидаемым удовольствиям? Подобные максимы, которые тебе представляются ложными, имеют какое-то рациональное основание. Спроси у Бен-Маакоро, почему он свирепо наказывает женщин, разделивших с ним любовные удовольствия. И он ответит тебе — причем точно так же тебе ответили бы и дурно воспитанные на твой взгляд обитатели еще трех частей света, — что если женщина наслаждается в объятиях мужчины, то она меньше всего в это мгновение думает об удовольствии последнего. Отвлекаясь подобным образом от удовольствия своего господина, она занята собою одною и уклоняется от обязанности заниматься исключительно мужчиной. Тот, кто хочет получить полное удовольствие, должен заботиться лишь о себе, ведь то, что женщина отнимает для себя от общего объема наслаждений, всегда происходит за счет обкрадывания мужчины. В мгновения страсти мужчина обязан не отдавать, но брать. Поскольку чувство, получаемое от дарованного блага, — исключительно моральное, то испытывать его, следовательно, могут лишь люди определенного сорта. Между тем чувство, получаемое от приобретенного блага, — физическое, оно с необходимостью доступно всем людям. И это последнее качество делает его куда более предпочтительным, нежели некое удовольствие для избранных. Одним словом, удовольствие, которое ты вкушаешь с пассивным объектом, является полным, ведь его испытывает только деятельный участник акта, и в этот момент оно переживается намного острее».

«Но тогда следует утверждать, что любовь со статуей значительно приятнее, чем с женщиной?»

«Ты совсем меня не понимаешь; эти люди находят особое наслаждение в том, что их искусительница-женщина могла бы разделить с ними утехи любви, но условия, в которых она оказывается, не позволяют ей делать это. В этом случае природные способности женщины, не будучи реализованными, лишь удваивают ощущения злого демона-мужчины».

«Право же, мой друг, но я вижу здесь лишь стремление к тирании, к тому же отягощенное софизмами».

«Никаких софизмов. Тирания, согласен. Но кто сказал тебе, будто бы тирания не увеличивает удовольствие? Ощущения лишь дополняют и усиливают друт друга: гордость — качество духовное, но она обостряет чувство, а деспотизм, сын гордости, способен подобно ей делать наслаждение более острым.

Посмотри на животных, разве ты не видишь с каким соблазнительным превосходством ведут себя самцы. А их чувственный деспотизм, от которого ты столь глупо отказываешься: взгляни как властно они наслаждаются самками, как неохотно позволяют разделять охватившие их чувства, с каким безразличием они уходят после удовлетворения желания. На их примере не преподает ли нам природа поучительный урок? Давай теперь упорядочим наши рассуждения относительно воздействия природы. Пожелай она того, чтобы в любовных утехах мы чувствовали себя одинаково, то и другие создания были бы сотворены подобно нам; однако же мы наблюдаем обратное. Итак, установив наличие неравенства, твердо зная, что один пол превосходит другой, как усомниться в доказательствах намерений природы? Сила, превосходство, неизменно демонстрируемые тем, кто ими обладает, разве не проявляются они как в любовном акте, так и в прочих действиях?»

«Я думаю совершенно иначе. Грустными становятся наши наслаждения, коль скоро мы не разделяем их с женщиной. Эгоизм меня пугает, я считаю его бедствием, наказанием, выпадающим на долю человека вредного и жестокого, проклятого остальными людьми. Женщина должна оставить эгоиста, ведь он, будучи неспособен ощущать обоюдную радость, отнюдь не содействует ее счастью».

«С такими трусливыми принципами никогда не выйдешь из детского возраста. Так ничего не достигнешь. Если не хватает смелости для того, чтобы рассеять густой туман предрассудков, в этом тумане и умрешь».

«Но к чему поступать таким образом, ведь от этого страдает добродетель?»

«Добродетель, неизменно выгодная для других и вредная для нас, не особенно важна. Мы должны руководствоваться исключительно истиной. И если, к прискорбию, выяснится, что истину можно найти лишь причинив ущерб добродетели, не лучше ли несколько уклониться от последней, чтобы выйти на свет, а не блуждать наивным простаком в тумане заблуждений?»

«Я предпочитаю остаться слабым, и добродетельным, но не превратиться в наглого развратника. Пройдя опасную школу при дворе мерзкого чудовища, душа твоя испортилась».

«Нет, это всего лишь деяние природы, одарившей меня такой энергической организацией, причем, как мне кажется, сила моя с возрастом увеличивается. Вот почему мне трудно примириться с общепринятыми предрассудками. То, что ты называешь извращением, на деле следует из самого моего существования. В этих философских системах я всегда находил счастье и ни разу не испытал угрызений совести. Благополучно двигаясь по пути зла, я вполне убедился в отсутствии каких-либо непреложных норм человеческих поступков. От пылающего огня страстей я зажег факел философии, и свет его позволил мне увидеть, что главнейшим законом природы является разнообразие всех ее творений. Равновесие, поддерживающее мировой порядок, возникает исключительно благодаря противоречиям. Зачем оставаться добродетельным, сказал я сам себе, ведь зло так же необходимо, как и добро? Любое деяние природы приносит пользу, следовательно, все человеческие поступки оказываются вполне оправданными. Итак, я очень легко могу причинять зло себе подобным, оставаясь добродетельным в глазах природы. И зачем тогда мне беспокоиться?»