Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 39)
«Арест этот не показался мне таким уж справедливым. Ваше правительство прекрасно знает о том, что произошло с моей любимой. О мой друг! Сделайте так, чтобы ее мне вернули, и моя жизнь будет принадлежать вам».
«Так скажите же откровенно, эта девушка там, во Франции, бежала из семьи? Если так, то похищение, вероятно, объясняется интригами нашей или же вашей полиции; данное обстоятельство совершенно меняет суть дела».
Затем, услышав мои невнятные объяснения, Антонио продолжал:
«Ничего от меня не скрывайте, рассказывайте всю правду, и я тотчас же наведу справки. Будьте уверены, по возвращении я скажу вам, похитили ли вашу жену случайно или по приказу правительства».
«Хорошо! — отвечал я со свойственным молодости благородным чистосердечием — чувством, разумеется, весьма достойным, но как правило приводящим к тому, что мы попадаемся в первую же западню, которую угодно было расставить очередному злоумышленнику. — Хорошо! Да, я сознаюсь, она моя жена, однако ее родители ничего об этом не знают!»
«Достаточно, — сказал мне Антонио, — самое большее через час вы узнаете обо всем. Пока же не выходите из дома, иначе дело примет дурной оборот и вы, вероятно, так и не получите сведений, на которые имеете полное основание надеяться».
Антонио вышел, но вернулся назад очень быстро.
«Теперь сомнения рассеялись, — сказал он мне, — все вполне ясно. Французский посол ни о чем не ведает, а наше правительство и не намеревалось устанавливать за вами наблюдение, так что вы могли бы жить здесь совершенно спокойно, если бы не оскорбляли Республику. Леонору наверняка утащили на турецкую лодку. Следили за ней самое малое месяц. Кстати говоря, лодку сопровождали целых шесть вооруженных судов, они успели отойти в открытое море более чем на двадцать льё. Мои люди, заметив это, бросились за ними в погоню, но догнать лодки было уже невозможно. Вам сейчас принесут приказ нашего правительства, ему следует подчиниться. Успокойтесь и будьте уверены в том, что я сделал ради вас все от меня зависящее».
И в самом деле, не успел Антонио сообщить мне эти ужасные сведения, как в комнату вошел начальник сбиров, арестовавший меня на острове; он вручил мне приказ об изгнании, вступавший в силу на следующее утро. Затем он добавил, что со мной решили поступить мягко, поскольку у меня действительно были веские причины жаловаться на Республику. В утешение меня любезно заверили в том, что в похищении не замешан ни один местный преступник, а вся вина лежит на приплывших из Дарданелл лодках, которые тайно проникли в Адриатическое море. Несмотря на все предпринимаемые меры, бесчинства турок прекратить пока не удается.
Откланявшись, этот человек попросил подарить ему несколько цехинов, ведь он якобы обошелся со мною благородно: имея право отправить меня в тюрьму, он ограничился домашним арестом в гостинице.
Признаюсь вам, я с превеликим удовольствием предпочел бы размозжить голову этому мошеннику, а не давать ему чаевых. Я бы так и поступил, если бы не Антонио, от которого не укрылся мой замысел. Подойдя ко мне, он посоветовал удовлетворить просьбу сбира. Я подчинился, и мы разошлись в разные стороны. Душа моя терзалась муками отчаяния… Хладнокровно размышлять я был просто не в состоянии, рассудок не мог остановиться на каком-нибудь целесообразном плане действий. Десятка два проектов смущали мое воображение, но они тут же отвергались, отвергались даже прежде, чем мне удавалось рассмотреть их по существу. Их место занимали тысячи иных планов, исполнение которых вообще было невозможно. Надо быть на моем месте, чтобы понять всю тяжесть такого положения. Красноречие отказывается мне служить…
В конце концов я решил плыть вдогонку за Леонорой и попытаться, если получится, прибыть в Константинополь первым, потом отдать все свое состояние варвару, похитившему Леонору, а если потребуется, пожертвовать жизнью, лишь бы избавить любимую от ожидающей ее участи. Я поручил Антонио нанять мне фелуку, а затем рассчитался со служанкой, которая доехала с нами до Венеции. В обмен на щедрое вознаграждение она пообещала, что мне в будущем не придется опасаться болтливости с ее стороны.
Утром следующего дня фелука была готова к отплытию. Вы, разумеется, прекрасно понимаете, что я с радостью покинул предательские берега. Команда фелуки состояла из пятнадцати матросов. Ветер дул попутный, так что на второй день плавания рано утром нашим взорам открылись башни знаменитой крепости Корфу, гордой соперницы Гибралтара и, вероятно, столь же неприступной, как и та славная крепость, что открывает путь к Европе.[14] На пятый день мы обогнули мыс Морей и вошли в Эгейское море. На седьмой день вечером мы уже высаживались в Пере.
Во время плавания мы не встретили ни одного судна, за исключением нескольких лодок, принадлежавших далматским рыбакам. Мы пристально всматривались вдаль, однако же взору нашему не представлялось ничего достойного внимания…
«Да, Леонора меня опередила, — говорил я себе, — она, наверное, давно уже в Константинополе. О Господи! Да, она уже в руках какого-нибудь страшного урода. И я никогда не смогу ее оттуда вызволить».
В ту пору послом нашего двора в Порте был граф де Фьерваль, которого я лично не знал. Да если бы я и знал его, неужели я осмелился бы тогда заявить о себе открыто? Однако в моем плачевном положении выбирать не приходилось, ибо только де Фьерваль мог дать хоть какие-нибудь разъяснения.
Я отправился к нему, рассказал о моем несчастье, не скрывая подробностей путешествия, за исключением наших с Леонорой имен, мною слегка измененных. Я заклинал графа сжалиться над моими невзгодами, умолял его оказать мне любую посильную помощь, хотя бы советом, хотя бы какими-нибудь действиями.
Граф выслушал меня весьма учтиво, проявив при этом заинтересованность, что и следовало ожидать от порядочного человека.
«Ваше положение ужасно, — сказал он мне. — Если бы вы были в состоянии выслушать голос разума, то я посоветовал бы вам вернуться во Францию и, помирившись с родителями, поведать им о том страшном несчастье, что приключилось с вами».
«Как, сударь, — отвечал ему я, — неужели я смогу жить без моей Леоноры? Я ее найду или расстанусь с бренным миром».
«Ну хорошо, — сказал граф, — я сделаю для вас все, что в моих силах, пожалуй, даже более, чем то позволяет звание посла… У вас имеется портрет Леоноры?»
«Да, вот здесь она изображена с поразительным сходством, хотя искусство не передает красоты, дарованной ей природой».
«Отдайте портрет мне. Завтра утром, примерно в это же самое время, я дам вам исчерпывающий ответ. Султан относится ко мне весьма благосклонно, я опишу ему душевные муки моего соплеменника, и он скажет, есть ли эта женщина в его гареме или нет. Однако же вам надо все хорошенько обдумать, возможно, страдания ваши увеличатся. Если султан взял ее в гарем, то я не ручаюсь, что он захочет возвратить ее».
«О справедливый Боже! Она заточена в этих стенах, а я не могу ее оттуда вырвать… О сударь, что вы говорите? Не лучше ли мне оставаться в неизвестности?»
«Выбирайте сами».
«Действуйте, сударь. Действуйте, ведь вы искренне сочувствуете моим несчастьям, и если Леонора находится в гареме султана, если он откажется мне ее вернуть, я умру от горя под стенами его гарема. Объясните ему, как дорого будет стоить это; скажите ему, что он купит себе жену ценою жизни отчаявшегося чужестранца».
Мы пожали друг другу руки. Затем граф любезно заверил меня, что разделяет со мной мое горе и будет рад оказать мне услугу. Какое разительное отличие от тех посланников, что с неизменным высокомерием купаются в суетных почестях! Эти люди не позволяют страдальцу рассказать о своих несчастьях и сурово гонят его прочь, видимо считая для себя потерянным то время, когда приличие заставляет их выслушивать жалобы попавших в беду соотечественников.
Люди, облеченные властью… Готов дать ваш портрет. Вы думаете, что вызываете к себе уважение, когда под очередным предлогом, ссылаясь на тысячи разнообразных причин, отказываетесь принять или выслушать просителя. Так вот, все эти весьма нелепые и к тому же известные всем уловки вызывают к вам не уважение, а презрение. Да, такие люди лишь позорят правительство, и народ наш становится предметом злословия. О Франция! Когда-нибудь и ты станешь просвещенной, я верю в это: вскоре недовольство твоих граждан разнесет вдребезги скипетр деспотизма и тирании и приспешники их будут немилосердно раздавлены. Да, ты увидишь, как легко управляет собою народ талантливый, от природы проникнутый стремлением к свободе.[15]
В тот же вечер граф де Фьерваль дал мне знать, что желает со мной побеседовать. Я тут же к нему явился.
«Можете быть совершенно уверены, — сказал мне он, — что Леоноры в гареме нет, более того, ее нет даже и в Константинополе. Те ужасы, что венецианцы рассказывают о турецком дворе, давно отошли в прошлое. Вот уже столетие, как никто здесь не занимается пиратством. Да я и сам додумался бы до этого, но во время нашего разговора я был целиком поглощен мыслью о том, как бы вернее оказать вам услугу. Допустим, венецианцы вам не солгали и Леонора действительно была увезена на лодке какими-то переодетыми людьми. Тогда суда эти должны принадлежать берберским государствам. Там иной раз не брезгуют таким видом пиратства. Только в тех странах вам удастся узнать нечто определенное. Вот портрет, который вы мне вручили. В Константинополе я вас более не удерживаю. Ваши родители, вероятно, уже вас ищут. Если я получу соответствующие распоряжения, то вынужден буду отказать себе в искреннем желании служить вам — это чувство я испытываю всегда, когда способен оказать хоть ничтожную услугу. Тогда мне, к сожалению, придется вас задержать… Уезжайте же… Если желаете продолжать поиски, отправляйтесь к берегам Африки… Но лучше всего вам вернуться домой, во Францию. Помиритесь с родителями, тем самым вы извлечете несравненно большую пользу, чем если будете огорчать их столь длительным отсутствием».