Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 38)

До Венеции мы добрались без каких бы то ни было приключений. Мне почему-то хотелось остановиться в этом городе: молодежь часто соблазняется блеском слов «свобода» и «республика». Впрочем, мы быстро убедились в том, что если какой-нибудь город и вправе претендовать на такого рода титулы, то это, разумеется, не Венеция. Не существует другого государства, где бы так угнетали народ, где бы царила столь жестокая тирания вельмож.

Дом, где мы остановились по приезде в Венецию, стоял на широком канале. Хозяин дома — некий Антонио — содержал также близ моста Риальто вполне пристойную гостиницу «Французский герб». В течение трех месяцев мы только и делали, что наслаждались красотами этого плавающего на волнах города и думали лишь о наслаждениях. Увы! Время страданий приближалось — а мы этого даже и не подозревали! Тучи уже начали собираться над нашими головами — а мы думали, что идем по пути, усеянному розами.

Вокруг Венеции разбросано множество красивейших островов. Жители этого города на воде, изредка покидая свои наполненные миазмами лагуны, едут на эти острова подышать чуть более здоровым воздухом. Подражая венецианцам, мы тоже выезжали на острова. Остров Маламоко показался нам самым привлекательным и прохладным из тех, с которыми нам уже пришлось познакомиться, так что мы вскоре привязались к этому месту. В течение недели мы с Леонорой успевали отобедать на Маламоко три или даже четыре раза. Дом, где мы любили останавливаться, принадлежал некоей вдове, чья скромность вызывала всеобщее одобрение. Уплатив небольшую сумму, мы получали от хозяйки приличный обед и, сверх того, могли целый день гулять сколько хотели в принадлежавшем ей саду. Утомившись ходьбой и красотами сада, мы укрывались в тени роскошного фигового дерева. Леонора любила лакомиться его плодами, причем особое удовольствие она находила в том, чтобы, постепенно исследуя висящие на ветвях винные ягоды, отбирать себе те из них, что казались ей самыми спелыми.

И вот однажды… О роковой день моей жизни! Как обычно, я наблюдал за тем, как Леонора с величайшим воодушевлением предавалась любимому занятию, столь уместному в ее невинном возрасте. В нескольких милях от сада располагалось некое весьма известное аббатство, где с величайшим тщанием хранились знаменитые полотна Тициана и Паоло Веронезе. Мне не терпелось взглянуть на эти картины, и я попросил Леонору разрешить мне оставить ее на какое-то время одну. Леонора, вздрогнув словно от внезапного толчка, пристально на меня посмотрела.

«Хорошо же! — сказала она. — Став моим мужем, ты хочешь вкушать удовольствия еще и где-то вдали от жены. Куда тебе идти, мой друг, разве какая-нибудь картина сравнится с находящимся в твоей власти живым оригиналом?»

«Разумеется, не сравнится, — отвечал я. — И ты прекрасно это знаешь. Но живопись, полагаю, тебя мало интересует, к тому же я думаю обернуться за час. А эти щедрые дары природы, — добавил я, показывая рукой на смоквы, — выглядят соблазнительнее, нежели тонкости искусства, которые я буду жадно созерцать всего лишь какие-то минуты».

«Иди же, мой друг, — отвечала моя обворожительная жена, — я, пожалуй, могу пробыть час и без тебя. — Затем, приблизившись к любимому дереву, она продолжала: — Иди наслаждайся своими картинами, а я пока буду лакомиться».

Мы поцеловались; по лицу Леоноры текли слезы. Я хотел было остаться, но Леонора воспротивилась моему желанию, сказав, что не сумела преодолеть краткого мгновения малодушия. Она требовала, чтобы я насытил свое любопытство, и даже проводила меня до самой гондолы. И вот Леонора стоит на берегу, смотрит, как я спускаюсь туда; когда при первом всплеске весла гондола приходит в движение, до меня доносится ее плач и наконец она исчезает из виду, скрытая садовыми деревьями. Если бы кто успел меня предупредить, ведь это был тогда миг нашей разлуки! Да, наслаждения любви прекратились, и мы были низвергнуты в пучину бедствий.

— Но как же так, — вступила в беседу госпожа де Бламон, — ведь вы все-таки вместе, разве вы не встретились вновь?

— Да, сударыня, мы встретились три недели тому назад, — ответил Сенвиль. — А покинули мы пределы нашей родины за три года до этого.

— Продолжайте, продолжайте, сударь, ваши невероятные приключения обещают нам целых две чрезвычайно занимательные истории двух рассказчиков.

— Поездка моя длилась недолго, — со вздохом продолжал Сенвиль. — Слезы Леоноры меня расстроили, и я не получил ни малейшего удовольствия от осмотра картин. Погруженный в мысли о предмете моей страстной любви, я постарался побыстрее вернуться на остров. И вот я приближаюсь к берегу, выпрыгиваю из гондолы… Подбегаю к саду… И вместо Леоноры вижу перед собой вдову, хозяйку дома: обливаясь слезами, она бросается мне навстречу. Она рыдает от отчаяния и говорит, что заслужила ту расплату, которую продиктует мне гнев. Едва лишь я отъехал от острова на какие-то сто шагов, как к ее дому тут же подплыла гондола, в которой были совершенно неизвестные люди. Оттуда выскочили шесть человек в масках и проворно втащили Леонору в гондолу, мгновенно отчалившую от острова. Похитители уплыли по направлению к морю. Признаюсь, сначала я хотел было броситься на презренную женщину, свалить ее на землю одним ударом, но меня удержало от этого уважение к слабому полу. Вот почему я ограничился тем, что схватил злодейку за горло и в ярости, угрожая придушить ее на месте, потребовал от нее вернуть мне мою жену.

«Проклятая страна, — кричал я, — вот тебе и справедливость, коей похваляется эта Республика! Пусть меня на месте разразит гром, чтобы я вместе с Венецией провалился в ад, если я не найду мою любимую!»

Не успел я завершить эту речь, как был окружен целой толпой сбиров. Один из них, приблизившись ко мне, спросил, знаю ли я о том, что иностранец в Венеции не имеет права порицать правительство за что бы то ни было.

«Злодей! — отвечал я, закипая яростью. — О вашем правительстве можно и должно говорить любые гадости, поскольку права человека, само право гостеприимства здесь беззастенчиво попираются».

«Я не понимаю, о чем вы нам тут толкуете, — заявил альгвасил. — Соблаговолите спуститься в гондолу, с тем чтобы незамедлительно проследовать в вашу гостиницу, где вы будете находиться под домашним арестом, ожидая решения, которое относительно вас будет угодно принять Республике».

Негодование мое бушевало бессмысленно, а ярость оказалась бессильной: я оглашал окрестность стенаниями, но они никого не смягчили, а только напрасно сотрясали воздух. Короче говоря, меня схватили. В сопровождении четырех презренных мошенников я был доставлен к себе в гостиницу. Там они сдали меня на руки Антонио и затем отправились отчитываться в совершенном злодействе.

У меня недостает слов, дабы описать мое тогдашнее положение! И как, в самом деле, рассказать о волновавших меня чувствах, о моем состоянии в тот миг, когда я увидел комнату, откуда несколько часов тому назад выходил свободным, вместе с Леонорой и куда был принужден войти пленником и без нее? Ярость постепенно уступила место отчаянию и раскаянию… Я видел перед собой постель моей возлюбленной, ее платья, украшения, туалетный столик. Приближаясь к этим предметам, я не мог сдерживать слез. Временами меня охватывало какое-то безумное оцепенение, но уже через мгновение я в исступлении сжимал в объятиях платья моей Леоноры…

«Да, вот она, — говорил я себе, — она здесь… Отдыхает… Сейчас будет одеваться… Я слышу…»

Но обманутый этой жестокой иллюзией, которая только усугубляла мое горе, я катался по полу; слезы мои орошали пол, а потолок содрогался от криков: «О Леонора! Леонора! Все кончено, я никогда больше не увижу тебя!..»

Затем я вышел из комнаты и как безумный бросился на Антонио, умоляя его положить предел моим страданиям. Я пытался разжалобить его зрелищем скорби, хотел испугать картиной отчаяния.

Антонио вполне искренне просил меня успокоиться, но я поначалу и слушать ничего не хотел, да и что вообще мог я понимать в таком состоянии?.. Наконец я все-таки согласился его выслушать.

«Относительно вашего дела будьте совершенно спокойны, — заявил он мне. — Как я полагаю, вам скорее всего прикажут в двадцать четыре часа покинуть пределы Венецианской республики. Вряд ли с вами обойдутся суровее».

«О! Да мне безразлично, что они со мной сделают, я хочу видеть Леонору, прошу вас, верните ее мне».

«Не думайте, что она до сих пор в Венеции. Подобные несчастья часто случаются с иностранками, да и не только с ними, но и с местными женщинами. В канал время от времени проникают турецкие лодки; их трудно узнать, так они замаскированы. Турки подыскивают жертвы для сераля. Республика, разумеется, принимает меры предосторожности, но прекратить эти пиратские рейды пока не удается. Можете не сомневаться: Леонора попала в лапы к туркам. Вдова, живущая у сада в Маламоко, здесь ни при чем, мы знаем ее как достойную женщину. Она искренне сетовала о случившемся, и если бы вы повели себя сдержаннее, то, возможно, узнали бы от нее еще кое-что. К тому же эти острова, где всегда полно иностранцев, кишат шпионами, находящимися на содержании у Республики. Вы вели недозволенные речи, и по этой причине вас тут же и арестовали».