Маркен Вердей – Хронометр (страница 5)

Вывод системы Михаила: Гипотеза №2 имеет более высокий индекс внутренней непротиворечивости и лучше соотносится с эмпирическими данными (наблюдения за "Великими Наступлениями", природа эманаций). Требует проверки.

В этот момент из воронки вырвался импульс. Призрак-Третий:

Подтверждаем биологическую активность. Не люди. Не эманации. Флора. Грибковые колонии, питающиеся остаточной энергией Разлома и… органическими остатками. Угрозы не представляют. Собираем образцы.

Михаил автоматически подтвердил приём. Его мысли хороводом кружились вокруг услышанного. "Аутоиммунное заболевание реальности". Если это правда, то он, Мстящий, не воин, а лейкоцит, запрограммированный атаковать другие лейкоциты (Легион) и ткани тела (выживших). Бессмысленно. Циклично. Бесконечно.

Его рука невольно потянулась к отсеку на поясе, где лежал плюшевый медвежонок. Артефакт иррациональной привязанности, пережиток человечности. И грибы, растущие на смерти. Обе формы жизни, существующие вопреки всему. Оба – ересь с точки зрения Хора (один – как память, другой – как неконтролируемый рост). Но оба – удивительно устойчивы.

Возможно, ересь не в вопросах. Ересь – в самой жизни, в ее упрямом стремлении быть, а не служить абстракциям. И Пустота, и Орден, в конечном счете, служили абстракциям: одна – идеалу небытия, другой – идеалу вечной войны. А грибы и медвежонок… они просто были.

Призрак-Третий (уже из тоннеля, голос чист от посторонних "шепотов"): Поднимаемся. Задача выполнена. Возвращаемся в Цитадель.

Михаил оторвался от бездны своих мыслей. Он снова был идеальным Тактом. Он наблюдал, как двое его собратьев выплывают из воронки, невесомые и безмолвные. В руках Призрака-Одиннадцатого был контейнер с образцами бледно-синих, светящихся грибов.

Они встали треугольником для обратного "Шага в Эхо". Михаил в последний раз окинул взглядом "Границу Эха". Руины, пепел, фантомы, воронка. И его собственный, тайный груз: игрушка в отсеке и вирус новой, страшной гипотезы в сознании.

Пространство исказилось, сжимаясь в туннель. В последний миг, перед тем как серость поглотила их, Михаил увидел, как из трещины у края воронки выползает крошечный, слепой побег того самого гриба. Он тянулся к холодному, выцветшему солнцу, которого здесь не было.

Мир тяжело болен. Но жизнь, даже самая уродливая, даже самая забытая, цеплялась за него с упрямством, достойным лучшего применения. И где-то в глубине, в карантинном сегменте его разума, зажглась новая строка исследовательского протокола: "Гипотеза: конечная цель системы (война) может быть ошибочна".

Альтернатива: изучение устойчивых аномалий (грибы, артефакты «привязанности») как ключа к иному модусу существования. Риск: признание ереси. Потенциальная выгода: выход из цикла.»

Он сделал «шаг». Цитадель приняла их обратно в свои беззвучные объятия. Но Михаил вернулся уже другим. Он вернулся не просто с образцами. Он вернулся с сомнением. А в системе, построенной на абсолютной уверенности, сомнение – самый смертоносный вирус.

Два года назад: Операция «Чистый Серп», сектор «Пшеничное Поле».

Дым. Не тот вялый, пепельный дым, что стелется над руинами, а злобный, чёрный, жирный чад горящей плоти, искореженной техники и последних, отчаянно сберегаемых запасов синтетического зерна. Он вгрызался в глаза даже сквозь фильтры, оставлял на языке привкус прогорклого металла и пепла.

Михаил (тогда ещё всего лишь Сержант-Экзекутор Михаил Валерьянович, 7-я штурмовая рота «Молоты Справедливости») стоял посреди взращенного им ада. Его броня, когда-то безупречно серая, теперь была изувечена сажей и багровыми разводами, въевшимися так глубоко, что даже яростные щелочи не могли изгнать их до конца. В руке – тяжелый, угловатый штурмовой карабин «Долг-12», его ствол раскален до белого каления, дрожит маревом зноя.

Перед ним – обугленный остов деревенской площади. Вернее, то, что от неё бесславно осталось. Обгоревшие скелеты домов, с торчащими, словно переломанные ребра, обугленными балками. Трупы. Всюду трупы. Некоторые еще облачены в тлеющие лохмотья гражданской одежды, другие – в синие робы с выжженными шевронами «Полевой Работник Ордена». Они перемешались в последнем, предсмертном объятии, различить уже невозможно. Легионеры не стали тратить время на бессмысленные разбирательства.

«Пшеничное Поле» было не просто захудалым поселением. Это был дерзкий эксперимент. Хрупкая попытка создать самоокупаемую сельскохозяйственную зону в израненном, «стабилизированном» прифронтовом секторе. Здесь, наперекор войне, должны были выращивать зерно, чтобы кормить изголодавшиеся войска, и являть собой живое доказательство торжества созидания над всепоглощающей Пустотой. Но что-то пошло не так. Поползли зловещие слухи. Суеверный шепот о «мутировавших колосьях», о жутких «тенях, что растут из-под земли вместо корней». Комиссар Каллистрат, прибывший с карающей ревизией, отмел любые сомнения и колебания. Его вердикт был лаконичен, как выстрел: «Заражение. Ересь роста. Протокол «Серп». Полное очищение.»

И Михаил, преданный пёс Похода, без тени сомнения повёл свою роту на безжалостное исполнение приговора.

Теперь он смотрел на зловещий результат. На выжженной площади, у подножия рухнувшего памятника какому-то давно забытому агроному, солдаты сгоняли последних выживших. Истерзанных стариков, измученных женщин, перепуганных подростков. Их лица – пустые, словно выбеленные пеплом. Слёз больше не было. Они иссякли в первые, кошмарные минуты, когда занялись дома и началась беспорядочная стрельба. Они просто смотрели в никуда, туда, где когда-то пульсировала их жизнь.

К Михаилу приблизился бледный, но собранный младший капрал, лицо которого под шлемом казалось высеченным из камня. «Сержант. Все собраны. Сорок три души. Комиссар ждёт сигнала.»

Михаил отрывисто кивнул. Его взгляд, острый и цепкий, скользнул по обреченной толпе. Он заметил мать, отчаянно прижимающую к себе испуганного ребёнка лет пяти. Мальчик смотрел на него огромными, непонимающими глазами, в которых плескался первобытный страх. Михаил машинально отметил про себя: «Потенциальный носитель ереси. Слишком молод, чересчур впечатлителен. Безусловно, мог быть обработан.»

Он медленно поднял руку. На площади воцарилась зловещая тишина, разрываемая лишь злым треском пожирающего всё огня и далёким, утробным рёвом штурмовиков, добивавших последних беглецов в окрестных, опаленных полях.

Он заговорил. Его голос, усиленный внешним динамиком, гремел, металлический и неумолимый, над зияющей пепелищем:

«Жители сектора «Пшеничное Поле»! Вы внимали лживому шепоту земли больше, чем священному голосу Ордена! Вы взращивали ядовитые семена сомнения в плодородной почве Похода! Вы допустили, чтобы гнусная ересь роста пустила свои мерзкие корни в ваши прогнившие души и на ваши оскверненные поля!»

Он делал короткие, зловещие паузы, его глаза, холодные и ясные, как осколки льда, жадно бегали по истерзанным лицам, выискивая хотя бы слабые признаки раскаяния или, напротив, отчаянного вызова. Но он не находил ни того, ни другого. Лишь пугающую пустоту, гораздо глубже и безнадежнее той, что уготовила им безжалостная Пустота.

«По прямому приказу Комиссариата Вечного Священного Похода, во исполнение протокола «Серп», вы признаны неисправимыми носителями заразы! Ваше дальнейшее существование – смертельная угроза всему человечеству! Ваша безвременная смерть – благодатное удобрение для будущих всходов Правды!»

В скованной ужасом толпе кто-то истерично всхлипнул. Дряхлый старик рухнул на колени, что-то беззвучно шепча пересохшими губами. Мать судорожно закрыла ладонью воспалённые глаза ребёнку, пытаясь укрыть его от надвигающегося кошмара.

Михаил видел это. И в его закалённом сознании не дрогнула даже самая тонкая струна сомнения. Лишь незыблемая железная логика догмы:

Есть Приказ (от Комиссара, от Ордена, от самого Бога Похода).

Приказ основан на Неоспоримых Данных (коварные слухи, вопиющие мутации, смертельная опасность ереси).

Невыполнение приказа неминуемо ведёт к всепоглощающему Хаосу (стремительное распространение заразы, критическое ослабление фронта, бесповоротная победа Пустоты).

Следовательно, беспрекословное выполнение приказа – Абсолютное Добро.

Он думал не о жалкой участи этих сорока трёх жизней. Он думал о миллионах невинных, которые могут погибнуть страшной смертью, если зараза вырвется на свободу, расползётся, словно чума. Он думал о Великом Балансе. Ничтожная жертва – во имя спасения величайшего. Ледяная математика души, где человеческие единицы – лишь безликие цифры в сухой колонке «необходимые потери». «Не смотрите на нас с трагичным укором! – неожиданно прогремел он, и в его голосе впервые прорезалась странная, фанатичная убежденность, почти безумная экзальтация. – Смотрите в зеркало на своё неверие! На свою изрядно подгнившую слабость! Мы – не бессердечные палачи! Мы – искусные хирурги! Мы безжалостно отсекаем гниющую плоть, чтобы спасти обессилевшее тело! И за каждый наш меткий выстрел, за каждый отданный приказ, за каждую каплю этой… этой НЕОБХОДИМОЙ крови… нам воздастся! Воздастся в нетленных летописях! Воздастся в долгожданной победе Света над Тьмой! Воздастся в вечном покое для тех, кто придёт после нас, в новом мире, навеки очищенном от скверны!»