Марк Захаров – К Библии от науки (страница 10)

Предполагалось, что при горении любого вещества из него выделяется флогистон и улетучивается. Дерево воспринималось как смесь флогистона и золы, получаемой после сжигания, а металлы – как смесь флогистона и веществ, называемых в то время окалинами.

Флогистон прослужил разным учёным 100 ± 30 лет и вначале имел нулевую массу. Затем, по ходу исследований, это свойство не раз корректировали, объявляя массу даже отрицательной, дабы объяснить приращение веса окалин при окислении металлов. Заметьте, не отказывались от понятия, а просто корректировали свойства связанного с ним объекта. Ведь как-то нужно было объяснять выделение тепла при горении.

Со временем, методики экспериментов совершенствовались, точность повышалась, сомнения накапливались, а выводы конфликтовали. Так при горении (окислении) зола постоянно оказывалась легче первоначального куска дерева, а окалины наоборот – постоянно тяжелее первоначального куска металла.

И, наконец, к концу XVIII века именно это противоречие разрешил Антуан Лавуазье, последним (третьим) открывший кислород и связавший, как увеличение, так и потерю массы продуктов горения (окисления) только со свойствами кислорода, устранив тем самым необходимость использования флогистона для объяснения массовых (весовых) превращений в окислительно-восстановительных процессах.

Огонь же, теплоту Лавуазье отнёс к разряду невесомых жидкостей (fluida), по аналогии с флюидами света, магнетизма, электрических явлений и убитого им флогистона. Новый флюид был назван теплородом и назначен ответственным за передачу тепла газам и телам.

Для реализации этих функций теплород был снабжён свойством сверхупругости и способностью проникать в мельчайшие поры тел, что всегда и ведёт к наблюдаемому расширению последних. Это внесло несколько большую упорядоченность как в общую картину строения веществ, так и в расчёты химических превращений.

Но, с теплородом как-то сразу не заладилось и уже в начале XIX века было установлено, что нагревание может быть осуществлено не только передачей тепла, но и за счёт механического трения холодных тел в изолированном пространстве. Притом, тепла сколь угодно много. А это уже не укладывалось в теорию теплорода, предполагающей его количество в мире постоянным, а само тепло – просто перетекающим из более тёплого тела в холодное.

Надо сказать, что в науке нет мелочей и сама она не мелочится. Так, например, для выяснения возможности преобразования большой механической работы в большое тепло использовалось усилие двух лошадей, вращающих затупленное сверло для сверления пушек. Хотя, вроде бы, достаточно было потереть правую ладошку о левую, или, на худой конец, обратиться к богатой в прошлом практике добывания огня трением сухих палочек.

Таким образом, пример флогистона и теплорода, казалось бы, должен убедительно продемонстрировать, как именно следует избавляться от «плохой» сущности. Как стереть её из памяти, вырвать из сердца, предать забвению, похоронить без почестей, забить кол в могилу и т. д. и т.п..

Но это всё кажимость, – фигура речи. По большому счёту в «захоронении» флогистона участвовала более гордыня, чем научная необходимость. Шутка ли сказать, столетняя сущность. Согласитесь, похоронить такую – это круто.

Действительно, Лавуазье (по воспоминаниям современников не расстававшийся с весами даже в спальне) показал ненужность флогистона для объяснения происходящего с массами реагентов. Но флогистон (горючий, воспламеняемый) вводился Г. Шталем изначально для объяснения не столько массовых изменений, сколько температурных. Так что можно сказать, что Лавуазье просто переименовал флогистон в теплород, добавив ему (зачем-то?) несколько сомнительных свойств, ускоривших похороны теплорода, а в целом так и не объясняющих образование тепла при горении. А ведь ему наверняка было известно чем заканчивается интенсивное трение сухих палочек друг о друга.

Палочки. Сверла. Лошади. Это, конечно, весело. Но тепло-то выделяется и без них! Химически. Например, горение термитной смеси. Как-то сам наблюдал в детстве сварку трамвайных рельсов. На повороте, против гастронома. Алюминий плюс ржавчина, – а какой фейерверк!

2Al + Fe₂O₃ = Al₂O₃ +2Fe +848кДж! + температура в эпицентре аж до 2300°С

Формула, в частности, показывает, что если в деле всего три моля, то полученного тепла достаточно чтобы вскипятить трёх литровый чайник. Так откуда его столько? Тепла-то?

Никто не знает (в смысле – нет работающих моделей). Но обнаружена связь. Оказывается, что в результате химической реакции изменяются расстояния между частицами в молекулах продуктов реакции, против расстояний в молекулах исходных реагентов. При этом, если расстояние увеличивается, то тепло в реакции поглощается, если расстояние уменьшается – тепло выделяется. Выдавливается, так сказать, из межмолекулярного пространства как из тюбика. Тогда, что же там – в «тюбике»? Флогистон? Теплород?!

Наука думает. А пока, теплород и флогистон безответственно похоронены и гордо покоятся. Тепло же при горении продолжает выделяться (поглощаться) уже без их участия, а ответственный за это явление так и не назначен. А хорошо ли это? Правильно ли? Справедливо? Может всё-таки назначить какой-нить «флогистород», предварительно поработав над его свойствами?

Сегодня, по теме «упокоения понятий» также следует отметить достаточно успешные попытки воскрешения мирового эфира, якобы похороненного опытом Майкельсона-Морли. Того самого эфира, существование которого Никола Тесла отстаивал до конца своих дней.

Здесь хорони, не хорони, но как-то надо сегодня объяснять распространение электромагнитных волн в межпланетном пространстве (вакууме). Ведь гнать волну, как известно, можно лишь в среде, состоящей из каких-то однообразных частиц, (в воде, в воздухе, в металле, в камне, в дереве). Вакуум же пуст по определению, а в пустоте может распространяться лишь поток корпускул. Волну в пустоте не погонишь. Для волны нужна среда, в которой эта волна распространяется.

Так что, если встретитесь с объявлением об открытии любых «новых» (типа гравитационных) волн без упоминания природы и свойств среды, в которой они образуются и распространяются, то знайте, что перед вами просто очередной случай отмывания «грантных денег» или очередной выхлоп очередного ниспровергателя.

Таким образом, оказывается не так-то просто выковырнуть понятие из людской памяти и записей, когда это понятие там уже обосновалось. Тут не поможет даже бритва Оккама, поскольку она, увы, плохо работает в чужих руках. Окончательно и бесповоротно она работает лучше всего в руках создателя понятия, который в случае «бритвы» это понятие просто не озвучивает.

А отсюда следует, что проще и точнее – не обвинять понятия в не истинности, а просто создавать новые (правильные, читай – более точные) теории о происходящем уже без использования «плохих», «неверных» понятий.

А на рождение всякого нового понятия возможно следует накладывать самые серьёзные ограничения (вплоть до уголовных) именно потому, что окончательно похоронить понятие можно только вместе с последним его носителем. Но, и после похорон, «Забыть Герострата» получается далеко не в каждом случае.

Таким образом, читатель, ты наблюдаешь попытку (возможно не совсем удачную) показать, что избыточность, ненужность понятия установить много проще, чем его не истинность, ложность. Особенно, если это понятие кому-то импонирует или тем более, если это понятие уже обзавелось легионом нуждающихся в нём для моделирования приятных представлений.

Другими словами, если мы в состоянии обходится без какого-то понятия, то так и следует продолжать это делать до тех, пока обходится можем.

Оккам бесконечно прав. Не умножайте сущностей. Сущности нежелательно живучи.

Вот и всё про истину, пожалуй.

Точнее – всё, что мы можем в плане установления и оформления истины, чтобы там так много не писали диалектические материалисты.

Немного о культуре

Если кому-то показалось, что выше мы говорили только о науке, то добавим, как бы, и о культуре. В первом приближении.

Как мы знаем, при слове культура кто хватается за пистолет, кто за цитаты из классиков, кто обращает взор к полотнам, кто выкрикивает частушки, а кто… что…

Бывает, все это мешают в винегрет и, подозрительно косясь на результат, величают блюдо гармонией.

А истинная гармония встречается, к сожалению, до обидного редко. Любая гармония – это прежде всего предельный комфорт. Если гармония в общении – то лишь необходимое и достаточное для концентрации внимания и точности передачи как логической, так и эмоциональной составляющих смысла. Потому гармония – это трудно и ответственно как любой эталон совершенного.

Культура же определяется не столько объёмом накопленных знаний, сколько развитостью умений и приёмов его использования в становлении и развитии межличностных отношений. Здесь всё – и культура накопления знаний, и культура формирования чувств и эмоций, и культура их проявления.

Поэтому, как это ни банально, но не лишним, думается, будет повторить строки знакомые моему поколению с детства, что никакая гармония (ни изложения, ни восприятия) невозможна без обогащения личного опыта знанием всех интеллектуальных богатств, выработанных человечеством. В том числе и знанием универсальных законов естественных наук.