Марк Твен – Возлюбленная из Страны Снов (страница 28)

— Но как же вы? — разве полиция?!..

— Теперь мне нечего бояться. Никто не знал про это, кроме старика, а он теперь если и начнет болтать, кто же ему поверит? Нет, ваших писем он, разумеется, не отправлял, и не писал вашему другу, а эксперта от Психологического общества отправил обратно. Не могу найти Лопеца — он, должно быль, пронюхал недоброе и заперся у себя.

Его нашли у запертой решетки склепа, когда полдюжины полицейских пришли за его господином. Хозяин был так же нем, как и слуга. На вопросы он не отвечал. Никаких показаний от него не добились. Больше от него никто не слышал ни слова.

П. Контамин-Латур

ПОСЛЕДНИЙ ОПЫТ ПРОФЕССОРА ФАБРА

Когда профессор Фабр убедился, что его молодая жена Грациэлла действительно умерла, он спокойно, уверенно обратился к своим ассистентам, которые за время болезни покойницы не покидали его:

— Вы были свидетелями того, что я сделал все возможное, все, что в человеческих силах, чтобы спасти ее… Теперь я хочу использовать последнюю попытку; если мой опыт удастся — мир будет обновлен. Если я потерплю фиаско — обвиняйте меня, но только — в самонадеянности. Забудьте на время меня, избегайте меня. Но ровно через год войдите в эту комнату, и пусть ничто не остановит вас на дороге…

Они вышли. Доктор остался один с покойницей в полутемной, окутанной сумерками комнате.

В 37 лет профессор Фабр достиг славы благодаря своим смелым открытиям и блестящим завоеваниям в медицине; он первый открыл никому неведомые горизонты. Он не признавал смерти — он считал ее переходной ступенью перед новыми эволюциями материй. Он посвятил всю свою деятельность изучению жизненных материй, мечтал покорить их науке.

Он достиг того, что уже овладел всеми фибрами и атомами человека, все органы ему повиновались — он оживлял их, заменял другими и безошибочно вылечивал людей. Он совершал чудеснейшие операции и делал прививки, которые казались безумными, столь неожиданны и фантастичны были они.

В народе поговаривали — не колдун ли он. А наука его, — наука, стяжавшая ему блестящую славу, — оказалась бессильной спасти хрупкое тело Грациэллы.

Никто не видел, как вынесли гроб с телом Грациэллы из дома профессора, но люди уверяли, что видели, как мрачные факельщики приносили что-то мягкое под саваном к Фабру… Юлиус Фабр никуда не выходил, он оставил кафедру и покинул своих больных, он отошел от света. Дни и ночи он проводил в своей уединенной лаборатории, наполненной всевозможными колбами и склянками с таинственными составами; странные машины свистели и стучали, а он работал над неподвижными телами, вооружившись бистуреем и скальпелем.

А в углу на мраморной доске лежала Грациэлла. Уже прошло два месяца со дня ее смерти; он не оставлял ее ни на одну минуту. Благодаря всяким средствам, он предупредил разложение и сохранил ее нетронутой, а при помощи электрических токов он возобновил кровообращение, биение сердца и деятельность пульса.

Он вынул остатки ее легких, сраженных туберкулезом, он кропотливо очистил их и потом привил к ним другие легкие, здоровые и сильные, которые он взял у женщины, умершей от разрыва сердца, и влил в них свою кровь. Как средневековый алхимик, он трепетно склонился над своим загадочным творением и ждал, окрыленный надеждой, вдохновленный безумной и дерзкой мечтой, ждал, когда она осуществится…

И вот, он почувствовал едва ощущаемую теплоту тела и увидел слегка розовеющую кожу… он уже чувствовал дыхание оживающего тела…

Он чувствовал, как возрождается он сам: он стал говорит сам с собой; не было никаких сомнений: опыт его удался, он завершил свои исследования; перед ним происходило как бы создание новой жизни, творение нового тела.

Неужели же он забыл о душе?

Профессор Фабр достал из кармана записную книжку и открыл страницу, куда он вписал свою последнюю лекцию, которую еще никто не слышал, потому что в день, предназначенный для чтения — умерла Грациэлла.

Она гласила следующее;

«Что такое жизнь, милостивые государи? Это внешнее и материальное воплощение движений и способностей души. Что же такое душа? Мир состоит из невесомого флюида, который проникает во все тела; благодаря ему передаются колебания тепла и света и он служит посредником между духом и материей. Этот флюид, эта сила всеобъемлющая есть ум космогонической науки, которую древние считали невидимой властительницей всей природы. Это свет астральный.

И наши души не что иное, как частица этой силы, владеющей каждым из нас.

Такова душа. Она покидает тело, когда оно неспособно ее удержать, но возвратите ему эту способность — тогда вернется и душа…»

Доктор Фабр закрыл тетрадь.

— Вернись, Грациэлла, заклинаю тебя, вернись!

Он повторял свое приказание сурово, напрягая всю волю, голос его как бы стремился проникнуть и передать всю силу его лежавшему перед ним телу.

Прошло уж несколько месяцев с того дня, как Грациэлла сомкнула свои прекрасные глаза.

Профессор с ужасом видел, что приближается день назначенного срока. Что-то найдут его ассистенты в этой комнате? Разрешенную задачу мира или же безумную попытку поколебать закон природы?

Но прочь мысли, они только отвлекают…

Он наклонился над Грациэллой и пронизывал ее своим взглядом, обжигал ее своим дыханием и прикосновением уст. И неустанно повторял:

— Грациэлла, ты должна вернуться ко мне. Проснись, ты должна проснуться!

Его руки пробегали по ее телу и он чувствовал, ощущал с болезненной ясностью, как от концов его пальцев отделялась какая-то невесомая сила, — переходила к ней. Проникала в ее тело и насыщала его.

Он понимал, почти ощущал, что это холодное тело согревается его испарением и что неподвижное вещество смягчается напряжением его воли.

Он перестал давно спать, есть и пить. Он перестал быть самим собой и обратился в какое-то орудие беспрерывной деятельности. Ему чудились, быть может, слышались странные, таинственные звуки, какой-то треск, какие-то перемещения и сотрясения, наполнявшие воздух…

Казалось, что телом Грациэллы овладели высшие, невидимые духи. И сквозь хаос этот до него доносились тихие переходы одного электрического тока к другому. И они передавались ему.

— Грациэлла, еще раз умоляю — проснись!..

Тело его напряглось, он делал последние усилия воли, нервов, мозг его заливался кровью. Он чувствовал, как существо его отделялось от земли, он судорожно хватался руками, словно цеплялся за что-то в пространстве, и вдруг он торжествующим, каким-то нечеловеческим голосом вскрикнул:

— Грациэлла проснулась!

Его расширенные зрачки потухли разом; в изнеможении он упал.

Когда оба ассистента профессора Фабра вошли в комнату, они увидали вытянутого во весь рост на ковре своего учителя, — он был мертв…

На кровати сидела испуганная женщина и стонала:

— Я вернулась, я уже не сплю… Почему же ты молчишь, Юлиус?..

Том Гуд

ТЕНЬ ПРИЗРАКА

С тех пор, как я обзавелся собственным хозяйством, сестра моя Летти жила со мной. Она у меня хозяйничала до моей женитьбы. Теперь она неразлучна с моей женой, и дети мои обращаются к своей милой тете за советом, утешением и помощью во всех своих маленьких невзгодах и затруднениях. И однако же, несмотря на то, что она окружена любовью и удобствами жизни, — с лица ее не сходит грустное, сосредоточенное выражение, которое приводит в недоумение знакомых и огорчает родных. Что же этому за причина? несчастная любовь? Да — все та же старая история. Сестре не раз представлялись выгодные партии, но, лишившись предмета своей первой любви, она уже никогда не позволяла себе мечтать о том, чтобы любить и быть любимой.

Джордж Мэзон приходился жене моей двоюродным братом; он был моряк. Они с Летти встретились на нашей свадьбе и влюбились с первого взгляда. Отец Джорджа тоже был моряком и особенно отличался в арктических морях, где он участвовал в нескольких экспедициях, предпринятых для отыскания Северного полюса и Северо-западного прохода. Я, поэтому, не удивился, когда Джордж по собственной охоте вызвался служить на «Пионере», который снаряжался на поиски за Франклином и его потерянными товарищами. Будь я на его месте, едва ли бы я устоял против обаяния подобного предприятия. Летти это, разумеется, не нравилось; но он успокоил ее уверением, что моряков, добровольно просившихся в арктическую экспедицию, никогда не теряют из вида, и что он таким образом в два года уйдет дальше в своей карьере, чем ушел бы в двенадцать лет простой службы. Не могу сказать, чтобы сестра и тут искренне помирилась с его решением, но она перестала спорить; только облако, теперь не покидающее ее лица, но редко являвшееся в ее счастливой молодости, иногда стало пробегать по чертам ее, когда она думала, что никто ее не видит.

Младший брат мой, Гарри, в то время учился в академии художеств. Теперь он составил себе некоторую известность, но тогда еще только начинал и, как все начинающие, задавался всякими фантазиями и теориями. Одно время он бредил венецианской школой, а у Джорджа была красивая голова итальянского типа — он и написал с него портрет. Портрет вышел похож, но как художественное произведение — весьма посредствен. Фон был слишком темен, а морской мундир слишком ярок, так что лицо чересчур уж рельефно выделялось белизной. Поворот был в три четверти, но вышла одна только рука, опиравшаяся на рукоять кортика. Вообще, как Джордж сам говорил, он на этом портрете скорее походил на командира венецианской галеры, чем на современного лейтенанта. Летти, впрочем, осталась вполне довольна — о художественности она очень мало заботилась, лишь бы сходство было. Итак, портрет с подобающим уважением был вставлен в раму — ужасно массивную, заказанную самим Гарри — и повешен в столовой.