Марк Солсбери – Тим Бёртон: Интервью: Беседы с Марком Солсбери (страница 27)

Между мной и Эдом немало общего. Не знаю, заметно это или нет, но я всегда пытаюсь найти какие-то связи со своими персонажами. Я могу идентифицировать себя с некоторыми сторонами личности Эда Вуда, потому что это мне необходимо, к тому же я недостаточно искусен в импровизации, о чем уже упоминал. Для меня сделать кино — значит отыскать в себе нечто общее со своим героем, пусть даже никто этого не поймет и, когда фильм выйдет, все станут спрашивать: «Что это за чертовщина?» Мне нужно сопровождать своего персонажа в его путешествии по жизни.

Одна из черт характера Эда, которая мне близка и симпатична, — одержимость тем, что ты делаешь, до такой степени, что это становится каким-то странным наркотиком. Так происходило и с каждым фильмом, который я снимал: он захватывает тебя целиком, тебе кажется, что ты делаешь величайший шедевр. Тебе необходимо так думать, однако подобные мысли могут совершенно не совпадать с восприятием твоего фильма всеми остальными. Да, я определенно испытывал и испытываю такие чувства. Еще и поэтому я так восхищаюсь Эдом и людьми из его окружения — они что-то делали.

Если я вижу некое изделие, произведение живописи, фильм — что угодно — и знаю, какие трудности пришлось преодолеть создавшему их человеку, я восхищаюсь им. Не столь важно, нравится мне это или нет, я просто восхищаюсь тем, что кто-то делает вещи, которые не способно сделать большинство других. Есть, например, люди, творящие причудливые скульптуры из автомобилей, брошенных в пустыне. Мне кажется, они достойны восхищения больше, чем кто-либо.

Помню, как во времена «Ганзеля и Гретель» меня донимало множество людей, судивших о моей работе и повторявших, что, мол, это не так-то плохо. Я же говорил себе: «Пропади все пропадом! Ты ведь что-то делаешь. А может быть, ты и прав, просто делай хоть что-нибудь!» Люблю, когда люди делают дело. Сейчас слишком многие поджидают удобного случая, вокруг крутится масса репортеров, которые выносят свои суждения по всякому поводу, — куда больше стало людей, не занятых конкретным делом. Похоже, в мире теперь намного больше экспертов и намного меньше созидателей. Мне это не нравится. А в «Эде Вуде» тон несколько эксцентричный, потому что Эд просто проходит сквозь весь фильм, сохраняя оптимизм.

Картина заканчивается на очень бодрой, радостной ноте: Эд думает, что «План 9» — величайший фильм из когда-либо созданных. В действительности же история Эда Вуда впоследствии становится все более и более трагической: его жизнь так плоха, в ней так много ненужного, и она делается еще хуже, но мы просто даем герою быть самим собой, и на этом фильм заканчивается.

Всем персонажам Бёртона присуща двойственность: в Эде больше всего бросается в глаза его трансвестизм.

Эта его особенность показана, хотя я стараюсь не слишком акцентировать на ней внимание. Не хочу судить о людях, тем более если их люблю и недостаточно хорошо знаю. Это часть его жизни, и она присутствует в фильме. Мне никогда не нравилось, что трансвестизм подается в кино в виде легкой шутки, не знаю уж почему. Но и хорошей шутки я из этого делать не хотел. Наверно, это может показаться смешным. Эд любил такие штучки, хотя и был гетеросексуален. Понять это можно: женская одежда более удобна. Чтобы убедиться, достаточно зайти в магазин, где торгуют одеждой: та, что предназначена для женщин, — самая лучшая. А мужская одежда остается неизменной на протяжении многих лет. Самые лучшие ткани опять-таки для женщин. Причины трансвестизма не так трудно понять, и он составлял часть жизни Эда. Здорово, что окружавшие его люди, как правило, просто с этим мирились.

В фильме есть один эпизод, который мне очень нравится. В сущности, ничего особенного, но мне он полюбился еще при чтении сценария: Эд признается своей жене Кэти, что он трансвестит, и она просто принимает это к сведению, не возмущаясь. Вроде бы незначительный момент, но для меня он сродни импровизации. Перехватывает дыхание от этого безоговорочного принятия странности близкого человека — в жизни такое не часто встретишь. Люди редко принимают тебя таким, какой ты есть, и когда принимают, пусть даже на подобном незамысловатом уровне, это здорово.

Фильмы Бёртона можно рассматривать как, по сути своей, мультипликацию с актерской игрой. С другой стороны, «Эд Вуд» — это прежде всего фильм о действительно существовавших людях.

В этом смысле здесь есть, конечно, отход от традиции: показаны реальные люди, но я ко всем своим героям отношусь как к вполне реальным людям — для меня это обязательная часть процесса. Мне необходимо верить, что все они настоящие, из плоти и крови, но очень важно, что они подлинные именно в моем понимании. На самом деле это не так. Если вы прочитаете «Кошмар исступления», поймете: самое замечательное в истории этих людей то, что в ней нет сюжета. Книга представляет собой ряд воспоминаний, причем мемуаристы довольно смутно помнят то время. Один из них говорит одно, другой — другое, мнения порой противоречивы, что, по-моему, весьма в духе главного героя, но у всех этих творцов иллюзорных успехов вполне оптимистичный подход к делу, что-то вроде: «Давайте-ка устроим настоящее представление!» Я всегда воспринимал это как некий странный фильм в духе Энди Харди[87], наверное потому, что сам именно так относился к подобным людям.

Их никогда не рассматривали всерьез, да и вообще не считали настоящими людьми. И они были настолько не от мира сего, что помнят меньше, чем я, если такое вообще возможно. И это позволило мне расправить крылья. Так, здесь не идет речь о документальном изображении жизни Орсона Уэллса. Когда умер Эд Вуд, в газетах даже не сообщили о его смерти. Он умер в своем маленьком домике от сердечного приступа во время трансляции футбольного матча. Люди даже не знали, кто он.

Первоначально фильм собирались снимать на киностудии «Коламбиа пикчерз», но когда Бёртон решил сделать его черно-белым, руководитель студии Марк Кэнтон не согласился на это, поставив условием, чтобы студия имела преимущественные права на картину. Бёртон же настаивал на своем полном контроле над всем процессом, в результате в апреле 1993 года, за месяц до запланированного начала съемок, Кэнтон потребовал перепродажи прав на фильм. Все студии невероятно возбудились: «Уорнер», «Парамаунт», «Фокс» — все хотели перекупить проект, но Бёртон решил принять предложение киностудии Диснея, ранее продюсировавшей «Кошмар перед Рождеством». Определив бюджет в 18 миллионов долларов — не очень высокий по нынешним меркам, — боссы диснеевской студии полагали, что не слишком сильно рискуют, предоставив Бёртону полную творческую независимость. Он начал съемки в августе 1993 года.

Ни один другой фильм мне не было так трудно запустить, как «Эд Вуд». А сначала казалось, что он будет самым легким, я же собирался работать без гонорара, только за проценты. Никакой совсем уж несусветной экзотики там нет. И, поверьте мне, когда я читал сценарий, он показался мне очень хорошим, ничуть не более странным, чем то, что я снимал раньше. Без сомнения, этот фильм был едва ли не самым дешевым со времен «Пи-Ви»: большинство актеров согласились работать за небольшие деньги.

К решению снимать фильм черно-белым мы пришли самым обычным образом. Вместе с Мартином Ландау, который играл Белу Лугоши, мы делали пробы у художника по гриму Рика Бейкера и размышляли: «Какого цвета глаза у Лугоши?» А потом мне стало казаться, что все это — чушь собачья, не хотелось углубляться в подобные материи. Надо делать фильм черно-белым, чтобы не тратить времени, мучаясь сомнениями по поводу цвета глаз. Попросту сказать, снимать следует так, чтобы соответствовало замыслу фильма, а он прямо-таки напрашивался быть черно-белым. Каждый, конечно, может сказать, что этот фильм лучше бы смотрелся в цвете, но если кто так думает, пусть и ломает голову, какими должны быть цвета. И уж коли фильм не должен быть цветным, его надо делать черно-белым — как «Франкенвини» или «Винсент». А «Битлджус» должен быть цветным, как и «Большое приключение Пи-Ви», как «Бэтмен», наконец. Надо снимать так, как лучше всего для конкретной картины.

Так или иначе, у меня состоялась встреча с руководством «Коламбиа», и они уперлись. Я пытался их убедить, что не важно, черно-белым или цветным будет фильм, — главное, чтобы он работал. Сказал, что не могу предвидеть, насколько успешным он получится, — я никогда не уверен заранее в успехе фильма. Он или нравится людям, или нет, а моя задача — снять его так, чтобы шансы на успех были наибольшими. Здесь же я совершенно ясно ощущал материал как черно-белый. И в этом нет никакой претенциозности: я как раз обычно стараюсь не снимать черно-белые фильмы, чтобы избежать подобных упреков. Далеко не все нынешнее черно-белое кино мне нравится, впрочем, это и не столь важно. Просто ты делаешь то, что считаешь правильным для своей картины, — вот и весь разговор.

«Коламбиа» отказалась от этого проекта, и прекрасно — не люблю иметь дела с людьми, с которыми не нахожу взаимопонимания. Да и кто это любит?

Я сидел на их собрании, где они, такие все самовлюбленные, похвалялись своим новым блокбастером «Последний киногерой»[88], и думал про себя: «Рад за вас, что вы такие умные». Не выношу самодовольства, особенно в такой сфере, где никто ни хрена не понимает. Все, что ты можешь, — это верить, любить свое дело и стараться снять фильм как можно лучше. С годами я становлюсь все менее и менее терпимым, когда приходится выслушивать всю эту дребедень. Я еще стерплю, если кто-то спросит в разговоре: «Как ты думаешь, это хорошая идея?» Такое вполне допустимо. Однако порой чувствуешь себя так, словно живешь в мире иллюзий, а я не хочу пропадать в мире, который создают для себя эти люди, — именно потому я недавно покинул Голливуд и теперь здесь, в Нью-Йорке. Единственный мир иллюзий, который я хочу создавать, — это кино. Сам факт, что подобные деятели могут, рассевшись с умным видом в креслах, самодовольно разглагольствовать о своем великом летнем хите, полагая, будто знают, о чем говорят, — какая-то дурная шутка. Хорошо, что я ушел с этого собрания.