Марк Шнайдер – Несправедливость (страница 5)

Он аккуратно, вилкой, сковырнул подгоревший хлеб и отправил его в мусорное ведро, а потом съел оставшуюся колбасу с помидором, стоя у раковины и запивая все остывшим чаем из кружки, оставшейся с вечера.

– Так-то лучше, – пробормотал он, чувствуя, как безвкусная еда на время заглушает пустоту в желудке.

Зашел в ванную, плеснул себе в лицо пригоршней ледяной воды. Дескать, умылся. Чистота – залог здоровья, а здоровье – залог… долгой и несчастливой жизни.

Придя в комнату, он вспомнил, что так и не записал вчерашнее расписание. Да и хер с ним. В сумку он положил только одну общую тетрадь и ручку. Большего, по его мнению, не требовалось. Надел ту же самую спортивную одежду – серые штаны и темную футболку. Пока на улице еще тепло, нужно пользоваться случаем. Сколько этих теплых дней осталось? На часах было уже без пятнадцати восемь. Нужно было выходить.

Вроде все собрал. Осталось только переступить порог и пойти. И он пошел, захлопнув за собой дверь и щелкнув всеми замками.

Вышел на улицу – и сразу, полной грудью, вдохнул прохладный, свежий воздух. Пахло мокрым асфальтом после ночного дождя, деревьями, их листьями, которые уже вот-вот должны были пожелтеть и опасть. Такова жизнь растений – буйствовать несколько месяцев, а потом впадать в спячку, как медведи. Только медведи просыпаются отдохнувшими, а деревья – все теми же.

Дима шел все по тому же пути, никуда не сворачивая, автоматически переставляя ноги. Но сегодня все было иначе. Из-за любого шороха позади – упавшей ветки, пролетевшей машины – у него сводило мышцы шеи, и он с трудом, преодолевая внутренний страх, поворачивал голову назад. Паранойя. Но она так реальна. Пока люди шли ему навстречу, он, в свою очередь, инстинктивно резко отходил в сторону и провожал каждого пристальным, подозрительным взглядом, выслеживая в их чертах того самого неизвестного из своего сна, который чуть ли не перерезал ему горло.

Где же ты? Прячешься, затаился где-нибудь в кустах, за углом гаража? Ждешь меня, а я буду бежать от тебя, бежать и не оглядываться, как в тех дурацких фильмах. Выбегу на дорогу, брошусь под колеса машинам. Почему я во сне этого не сделал? Почему просто побежал в тупик? Идиот. Ну так, где ты? Я тебя жду! Появись, попробуй меня поймать. Я готов. На этот раз я готов.

Спустя минут двадцать, наполненных нервным напряжением, он наконец дошел до школы – до самого ненавистного для него здания, которое в утренних лучах солнца выглядело почти безобидным.

И тут он услышал за спиной громкие, быстрые шаги. Не один человек, а будто несколько, шагающих в унисон, в одном темпе. Адреналин ударил в голову. Он моментально, резко развернулся, готовый к бою или к бегству.

– Привет, Дим, – сказал улыбчивый Вова, останавливаясь перед ним и слегка запыхавшись.

Ну что же тебе от меня нужно-то? И откуда ты мое имя знаешь?

– Что? – холодно, отрезая, спросил Дима, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Я вот тебе вчера звонил вечерком, знаешь, пообщаться, поразговаривать. Ну, как люди, а ты вот не ответил. Обидненько просто. Ладно, хрен с ним. Как дела-то, сокамерник?

Кроме имени он еще знает и номер телефона. Каким чертом он вообще влезает в мое личное пространство? Да и кто ему, сука, сказал номер и имя?! Классная?

– Откуда ты имя с номером знаешь? – спросил Дима, и в голове пронеслось: Осталось добавить только «мразь», а может «ублюдок», или «тварь». Хотя нет, надо с большой буквы – «Тварь». Пусть хоть какое-то уважение будет.

– А, так я это… – Вова рассмеялся, и его глаза сощурились. – У классухи нашей спросил. Такая стремная тетка, как ты с ней учишься уже год? Ладно, это неважно. В общем, я спросил у нее твой номерок, ну и имя соответственно. Не бойся, по твоему лицу я вижу, что я тот еще засранец, так что могу тебя порадовать: адрес твой не спрашивал.

Нашел чем успокоить. Радуйся, что адрес не выудил, придурок.

– Ладно, пошли на учебу, – сказал Дима со сдержанной злостью и развернулся, направляясь ко входу.

Оставалось несколько минут до начала первого урока. Дима, к своему стыду, даже не знал, в какой кабинет идти. Вова шел позади, улыбчивый и довольный, будто наблюдал за забавным спектаклем. Может, он в курсе?

– Че у нас первым, ты не в курсе, случайно ли? – Дима чуть повернул голову назад, чтобы услышать ответ, не замедляя шаг.

– Утром смотрел, в расписании был русский, – бодро отрапортовал Вова.

Кабинет 117, на первом этаже. Это помещение никогда не предназначалось для русского языка и литературы. Раньше здесь обитал учитель математики, сумасшедший старик, который пах мелом и коньяком, а потом он куда-то переместился, на второй этаж. Но кабинет до сих пор был пропитан духом бессмысленных чисел, теорем и логарифмов, а сейчас его пытались пропитать словами, правилами и синтаксисом – такими же бессмысленными в глобальном масштабе.

Везде, как призраки прошлого, висели портреты математиков и физиков – Эйлера, Лобачевского, Ньютона – их еще не успели снять; на зеленой, цвета тошноты, доске было выведено мелом: «С днем знаний!». Рядом по коридору проходили учащиеся, лениво заглядывая внутрь, будто мысленно сочувствуя тем, кому выпала участь провести здесь ближайшие сорок пять минут.

– Слушай, а может, я к тебе пересяду, а? – внезапно прервал тягостную тишину Вова. – Может, повеселее будет? Мы же отдельно сидим, так скучно все-же. Тебе ли не знать? Хоть какой-то фигней может позанимаемся. В этой школе скучно, – последнюю фразу он произнес шепотом, с наигранной конспирацией, будто не хотел, чтобы все услышали этот всем известный и очевидный факт.

Дима молча, почти незаметно, покачал головой в знак согласия. Они оба подошли к свободной парте у окна и сели за нее. Новый учебный год начинался не просто с нового расписания, а с нового, странного и навязчивого соседа.

***

– То есть, Владимир узнал ваш номер телефона у классного руководителя? – Герман произнес это с легким, почти незаметным удивлением, будто проверял, не ослышался ли.

– Именно так, – Дима коротко кивнул, чувствуя, как по телу пробегает знакомая судорога раздражения при воспоминании о той наглости.

Герман медленно поднялся с кресла. Его взгляд скользнул в сторону небольшой полки, где стоял невзрачный электрический чайник – единственный предмет, нарушавший стерильную белизну кабинета.

– Дмитрий, предлагаю сделать небольшую паузу. Перерыв на чай. Вы будете? – его голос прозвучал мягко, но в нем слышалась не просьба, а констатация факта.

– Буду, – Дима мотнул головой. – Но только без сахара.

– Сахар – дело такое, – Герман слегка склонил голову набок. – А чем он вам, если не секрет, так не угодил?

Чем, чем… Дима поджал губы, глядя куда-то в пространство за спиной психолога.

– Люблю горькость. Тащусь от этого, вот.

А ведь Вова бы то же самое сказал. Слово в слово. И еще бы ухмыльнулся во всю свою дурацкую рожу, насколько это физически возможно, пока скулы не свело бы.

– Горький, без проблем, – Герман развел руками, принимая правила игры.

Он поставил на стеклянный столик две абсолютно одинаковые белые керамические кружки, налил в них темного, почти черного чая. Одну подвинул к Диме, другую оставил перед собой. Такая же белая, как и все здесь. Интересно, есть ли в этой комнате хоть что-то цветное, хоть один проклятый темный предмет?

– Осторожней, горячий, – предупредил Герман, усаживаясь обратно в кресло и с наслаждением делая первый глоток своего пойла.

– Хорошо, – пробормотал Дима, не глядя на него.

От кружки поднимался красивый, густой пар. Запах был насыщенным, цветочно-травяным. Ароматный. Наверное, невтерпеж уже попробовать, ощутить этот вкус, согреться.

Он поднес свою порцию к лицу, почти уткнувшись носом в пар. Но ничего. Никакого запаха. Ничего, кроме легкого ощущения влажности у ноздрей. Пустота.

Неловкое, резкое движение руки – и часть темно-коричневой жидкости выплеснулась через край, пролившись ему прямо на колено, на ткань спортивных штанов.

Герман аж подскочил на месте, будто его самого ошпарили.

– Дмитрий, горячий же! – он тут же отставил свою кружку и засуетился, порывисто открывая ящик стола в поисках пачки бумажных салфеток.

Дима спокойно смотрел на мокрое, потемневшее пятно на своей одежде. Он провел ладонью по ткани. Не моргнул.

– Да вроде не такой уж и горячий, – равнодушно произнес он.

Он не ощущал ни тепла, ни тем более жжения. Для него этот обжигающий, по всем признакам, чай был будто ледяным. Пустышкой. Еще одним предметом в этом мире, лишенным для него всякой сути и ощущений.

***

Друг ли ты мне, Владимир? – мысль пробилась сквозь нарастающий гул в голове, ясная и острая, как осколок стекла. Появляешься ни с того ни с сего, врываешься в мою жизнь, как ураган в запертую комнату. Ты что-то хочешь поменять, сместить правила, которые я годами выстраивал, чтобы выжить. Не даешь даже шанса осмотреться, привыкнуть. И ведь все тебе сходит с рук. Все.

А теперь ты еще и идешь со мной после учебы. Навязываешься. Я человек терпеливый, а ты? Доведешь до ручки – заведу в темный угол, достану из-под полы нож и вырежу тебя, как тыкву. Этого добиваешься? Хочешь, устрою?

Решил познакомиться – так знакомься, получай. Если ты так этого хочешь.

Шли они все по тому же пути, вытоптанному за год дорогой от школы до дома и обратно. Асфальт под ногами был неровным, в трещинах, из которых пробивалась упрямая, серая трава. Мимо них с ревом проносились автомобили, выдыхая в и без того спертый воздух клубы выхлопных газов. Едкая вонь бензина и раскаленного металла просачивалась даже сквозь глухие стены панельных домов, въедаясь в одежду и волосы. У обочины, как обычно, стоял развальчик с арбузами. Пыльные, полосатые шары лежали прямо на голой земле, на старом, промасленном брезенте. Хрен его знает, что на них за дерьмо попало за день, а люди берут, не боятся. Или уже просто похерили все, как и я?