Марк Рокосовский – Десять жизней до тебя (страница 5)

Я жила до вечера, до звука его шагов. Любила пока ещё не человека — ритм подошв и запах хлеба.

И это было начало моей юности.

2.2. «Сезон дождей».

Первая капля упала мне на нос, и я подумала: «Что это?»

Я тогда ещё не знала, что такое дождь. В подвале не было дождей. В подвале была только сырость — вечная, фоновая, сочащаяся из труб. А здесь, на улице, вода приходила с неба, и это было совсем другое. Капля была холодной, острой, как укол уса. Я подняла голову и увидела серое небо — такое же серое, как я сама. Только большое. Бесконечно большое.

Вторая капля упала на ухо. Третья — на спину.

А потом небо разверзлось.

Это была не лужа, не капля, не случайность. Это был поток. Стена воды, рухнувшая сверху, как опрокинутое ведро. Я бросилась бежать — не зная куда, прочь от этого мокрого ужаса. Задняя лапа скользила по мокрому асфальту, разъезжалась, я падала, вставала, вновь бежала. Шерсть намокла мгновенно и стала тяжёлой, как чужая шкура. Я перестала быть кошкой. Я стала мокрым комком, прилипшим к земле.

Так начался сезон дождей. Моя первая осень.

Я тогда ещё не знала слова «осень». Не знала, что это время года — одно из четырёх, и что люди к нему готовятся заранее: покупают зонты, достают тёплые куртки, проверяют отопление. Я не готовилась. Я просто жила, день за днём, и вдруг мир изменился. Солнце, которое раньше грело бетонную ступеньку у входа в подвал, исчезло. Небо затянуло серой плёнкой. Воздух стал мокрым и тяжёлым, как влажная тряпка.

Поначалу мне казалось, что дождь скоро кончится. День, два, три. Неделя по моему времени. Две. Я сидела под карнизом, прижавшись к стене, и следила, как вода стекает по трубе. Капли падали без пауз и пощады, выбивали в луже маленькие кратеры, барабанили по жести подоконников. Всё сливалось в звук, который я ненавидела больше всего: шум одиночества.

Знаешь, как это устроено? Когда ты одна, любой звук становится собеседником. Шаги говорили на языке подошв. Дождь говорил иначе: не проходил мимо, оставался со мной, но оставался холодным. Он нашёптывал: «Ты мокрая, ты грязная, ты никому не нужна». Выключить его было невозможно. Уйти в тишину подвала — тоже: подвал затопило. Вода просочилась сквозь щели, залила пол, подобралась к коробке. Картон размок и превратился в кашу. Последняя связь с детством — его сухой, тёплый дух — растворилась и исчезла.

Теперь у меня не было дома. Вообще.

Я стала искать новый кров. Подворотни, козырьки, щели между гаражами. Но везде была вода. Она текла по стенам, капала с крыш, стояла лужами. Я узнала, что бывает холод, от которого не спасает даже собственная шерсть. Я сворачивалась в клубок так туго, что рёбра начинали болеть, но всё равно дрожала. Дрожь шла откуда-то изнутри, из самого живота, и не прекращалась, даже когда я засыпала.

Первая неделя дождей заняла в человеческом календаре семь дней. В моей короткой жизни она весила как семьдесят — как два с лишним месяца непрерывной воды и холода. Физически я была мокрой неделю; внутри казалось, что сухости не существовало никогда. Шерсть на животе свалялась в колтуны, между пальцами появилась слизь. Я вылизывалась — поначалу часто, затем всё реже, — но чище не становилась. Грязь въелась намертво.

А голод… Голод в сезон дождей был особенным.

Раньше я понимала, где искать еду. Баки у задней двери булочной тянули хлебом, пусть и чёрствым. Рыночная площадь по утрам была усыпана объедками — кусочками сыра, колбасной шкуркой, рыбьими головами. Я приходила к шести, когда торговцы раскладывали товар, и не сводила глаз с прилавков: что-нибудь да падало. Иногда удавалось стащить кусок, пока продавщица отворачивалась. За мной гонялись с метлой, но голод сильнее метлы.

Теперь всё изменилось. Дождь превратил помойки в месиво. Еда, которая раньше просто лежала на куче мусора, теперь плавала в лужах, размокала, гнила быстрее. Хлеб превращался в клейкую массу. Рыбьи головы разбухали и начинали пахнуть так, что даже мой голодный желудок сжимался от отвращения. Я пыталась есть это — ела, — и позже меня рвало жёлтой пеной у стены.

Я исхудала. Рёбра выпирали так, что шерсть не скрывала их очертаний. Позвоночник стал похож на цепочку камешков под кожей. Я видела своё отражение в лужах — не узнавая. Это была не кошка. Это был кошачий скелет, обтянутый серой шкуркой.

У помойки мне попался целый кусок курицы — с мясом, кожей, почти свежий. Дар небес. Я утащила его за гаражи, где было суше, ела жадно, давясь и рвя мясо зубами. Пир. Счастье. Живот раздулся шаром, и сон настиг прямо возле остатков.

А проснулась от того, что кто-то вырывает у меня эту кость.

Это был чёрный кот. Крупный, с рваным ухом и жёлтыми глазами. Он был старше меня, сильнее, злее. Он не спрашивал. Он просто взял. Я зашипела — тем самым горловым шипением, которое выучила в подвале, — но он даже не поморщился. Он ударил меня лапой по морде, когтями, и я отлетела в лужу. Из рассечённого уха потекла кровь — горячая, солёная. Кот ушёл с моей костью, а я осталась сидеть в луже, и кровь смешивалась с дождевой водой, розовела, растекалась.

В тот день я выучила ещё одно слово на языке улицы: конкуренция.

Нас, бездомных, было много. Я не замечала этого раньше, когда было тепло. Летом кошки разбредались по дворам, сидели у подъездов, спали на солнце. Казалось, их не так уж много. Но дождь согнал всех в одни и те же сухие места. Мы столкнулись. Мы дрались. И я всегда проигрывала — потому что была хромой, ведь была слабой, потому что была младше.

Я вновь голодала.

Но голод, как я уже знала, учит. Он заставляет думать. И я придумала.

Мусорные баки у булочной опустошали вечером, перед закрытием. Пекарь — мой Пекарь, тот самый, с шагами, пахнущими хлебом, — выносил мешки и бросал их в большой контейнер. Я поняла: если прийти сразу после него, можно успеть первой. Пока чёрный кот и его приятели не подтянулись.

Так я выучила расписание Пекаря. Не потому, что хотела его видеть, — хотя и этого хотела тоже, — а потому, что это был вопрос жизни и смерти.

С наступлением сумерек я пробиралась к задней двери булочной и пряталась за углом. Вслушивалась в ровные уверенные шаги. Он выносил мешки, иногда задерживался покурить. Из тени я разглядывала высокого мужчину в белом фартуке, с мукой на ладонях. Красивого. Тёплого. Из мира горячего хлеба, где не было дождя.

И когда он уходил, я бросалась к мешкам. Разрывала пластик когтями, залезала внутрь. Там было сокровище: обрезки теста, хлебные корки, иногда — целая булка, чуть подгоревшая, негодная для продажи. Я ела и ела, пока не начинало тошнить, а следом уносила остатки в свою новую нору — дыру в стене заброшенного гаража.

Так я выжила. Сезон дождей длился три человеческих месяца — два с половиной года по моему внутреннему счёту. Два с половиной года сырости, голода и драк, за которые я постарела больше, чем хотела.

Но и в этом аду был просвет. В один и тот же час сначала появлялся запах, следом — шаги, затем фигура в жёлтом проёме задней двери. Еда перестала быть единственной причиной, по которой я приходила. Теперь там был он.

Он не знал обо мне. Ни разу не посмотрел в мою сторону. Но я уже была его.

Это было начало моей любви. И, оглядываясь назад, я понимаю: может быть, я полюбила его именно потому, что больше любить было некого. Мать ушла. Братья исчезли. Улица была врагом. А он — он был островом тепла в океане дождя, и я, дрожащая, тощая, хромая, приплыла к этому острову и осталась у его берега навсегда.

Сезон дождей закончился. Наступила зима.

И всё-таки дождь затих. Воздух стал пустым и острым, лужи схватились тонкой коркой, с неба упало первое белое перо.

2.3. «Зима длиною в жизнь»

Снег я увидела не сразу.

Сначала был запах. Вернее, отсутствие запахов. Осень пахла мокрым асфальтом, прелой листвой, дождём, гнилью из мусорных баков. А в то утро — я выползла из своего убежища в стене гаража и замерла — воздух был пустым. Ничего. Совсем ничего. Как если бы мир вымыли и забыли наполнить заново.

Я почувствовала холод. Не тот холод, к которому я привыкла за осень, — сырой, проникающий, — а другой, сухой, колючий, хватающий за нос и уши. Он был острее. Он кусался не изнутри, как голод, а снаружи, как тысяча невидимых зубов.

А позже я увидела белое.

Оно лежало на земле тонким слоем — пушистым, светящимся даже в сером утреннем сумраке. Я сначала не поняла, что это. Подошла ближе. Нюхнула. Никакого запаха. Тронула лапой — и отдёрнула. Оно было ледяным. И оно таяло, оставляя на подушечке мокрый след.

Снег.

Это слово было мне незнакомо. Кошкам неоткуда знать слова для вещей, которые убивают их. Но я быстро выучу. Я выучу его так же, как выучила «голод», «дождь», «одиночество». Через тело. Через боль.

Первый снег был тихим. Он падал беззвучно — не то что дождь, который барабанит по жести и лужам. Снег крался. Он ложился на мою спину, на уши, на усы, и я не замечала, пока не начинала дрожать. Он был коварным. Дождь предупреждает. Снег — нет.

Я помню тот день в деталях — хотя какой там день, это была целая эпоха. Я сидела у входа в гараж и наблюдала, как белые мухи падают с неба. Они кружились, танцевали, садились на асфальт и не таяли. Час, два, три. По моему времени — целый день прошёл в наблюдении за снегопадом. А он всё падал и падал.