Марк Пекарский – ..из коллекции Марка Пекарского (страница 5)

Ил. 4. Арабский барабанчик  дарабукка

БАЙКА №5 О ПЕКАРСКОМ

(ПРО DOPPELAUSKLAUBSTÄBCHEN)

Её рассказал… студент… НИФИЗДИ:

«Однажды ещё совсем молодой Марк Пекарский сидел с ещё довольно молодой Софиюшкой Губайдулиной за бутылкой водки, и происходило это в классе ударных Гнесинского института, горделиво именуемого сейчас Академией. Обсуждалась животрепещущая проблема: как нельзя играть на ударных инструментах. Пекарский убеждал Губайдулину, что существует множество самых разнообразных и интереснейших не описанных в учебниках способов извлечения звука… Убеждал так… Убеждал эдак… Убеждал ещё раз… И ещё… Наконец, в пух и прах убежденная София Асгатовна начала писать музыку для ударных. В результате всемирно теперь известный композитор София Асгатовна Губайдулина через определённый промежуток времени произвела на свет целый „выводок“ произведений для Пекарского и его ансамбля».

Но история на этом не закончилась. После того, как великая женщина-композитор покинула гнесинский класс ударных, Марк Пекарский провёл со всеми желающими подробный мастер-класс по различным способам музыкального общения. Наутро педагог Пекарского Владимир Павлович Штейман пришёл в класс и, как обычно, плавно и вместе с тем грузно опустил своё тело в своё же любимое кресло… Плавно опустил, зато резво подскочил. «Что это?» – побагровел учитель, доставая из-под… из-под… ну, в общем, доставая женскую шпильку – если помните, эдакий двузубец. – «Зто, – ни на секунду не задумавшись, ответил Пекарский, – это предмет моих ночных исследований. Вы, Владимир Павлович, как мы все знаем, – приверженец традиционного способа звукоизвлечения из наших инструментов, то есть Вы ударяете. У Вас в руках, попросту говоря, палки – барабанные, литавровые и т.д. Назовём их по-научному средством удара. Я, как Вы знаете, начал заниматься музыкой довольно поздно, в тринадцать лет. Первые три года я, как и было положено, осваивался под руководством моего первого педагога Сергея Александровича Колдобского с традиционной системой игры на ударных, то есть при помощи всё тех же средств удара. На четвёртый год обучения, когда мне было уже шестнадцать лет и я совершенствовался у Владимира Васильевича Федина в Гнесинском училище, – именно тогда я, обладая пытливым умом и необузданным любопытством, открыл для себя новые инструменты – к примеру, гуиро, реко-реко и т.д., которые требовали иных способов игры. Так, наряду со средствами удара я начал активно изучать (и по сей день изучаю) средства трения — этот поистине неисчерпаемый кладезь интереснейших и неожиданных возможностей, а также источник истинного наслаждения звуком. Сегодня же ночью я с Божьей помощью, а также с помощью предмета, вызвавшего Ваше, Владимир Павлович, негодование, – сегодня я открыл ещё один способ музыкального существования: средство ковыряния! Я даже придумал для него, как мне кажется, красивое название: Doppelausklaubstäbchen. Правда, красиво звучит?»

Как вы помните, всякая история, да и вообще всё в жизни имеет, по крайней мере, два толкования. Про эту же историческую встречу рассказывает сама С.А. Губайдулина.

Байка №6 О Пекарском

(Про историческую встречу)

Её рассказала София Асгатовна Губайдулина:

«В первый раз мы встретились в здании Гнесинского института в Москве в тот год, когда он готовился к выпускному экзамену. Пекарский предложил мне написать вещь специально для ударника solo, которую он собирался включить в выпускную программу. И я отважилась. К тому времени в нём уже были видны все данные, которые формируют индивидуальность настоящего музыканта: кроме совершенной музыкальности он обладал неистощимым любопытством ко всякой новизне и способностью выжить, несмотря на все материальные сложности жизни. Наиболее поразительное в Пекарском – это глубокое проникновение в своё ремесло, полная идентификация со своими инструментами и понимание того, что ударные содержат в себе некую тайну. И, конечно, вокруг него сконцентрировались наиболее интересные композиторы не только из Москвы, но также из других городов»[12].

И всё же, что, в конце концов, коллекционирует счастливейший из людей? — ВСЁ! На ваше обозрение были представлены шесть (на самом деле их больше) экспонатов из раздела Байки о Пекарском. В следующем разделе сам М. Пекарский, порывшись в своих папочках, изложит некоторые приколы с иностранными словами.

Байка №7 О Пекарском

(Про грузинский язык)

Её напомнил мне человек по имени Гия Абуладзе, с которым мы когда-то… Впрочем, Гия сам высказался на этот счёт 12 ноября 2014 года ровно в 20 часов и 39 минут по тбилисскому времени посредством электронной почты:

«Марк, приветствую! Мы случайно встретились в горах Кавказа. Я случайно наткнулся на ваш мейл и очень обрадовался. Желаю успехов. С уважением, Гия Абуладзе».

Вы спросите: а кто такой этот Гия? Отвечаю…

Путешествовали мы однажды по Дагестану с князем Волконским и его сыном Петером, Имя Петер было вполне законным, так как был он рождён в Таллине первой женой Андрея Хильве, и нарекли сына на эстонский манер. Он был младше меня, и я называл его Петей или Петром. Андрея Волконского я называл по-советски: товарищ князь. Он меня – товарищ Пекарский.

В один прекрасный летний вечер мы втроём погрузились в поезд Москва – Махачкала и, ведя неспешные беседы, так же неспешно повлеклись в сторону «сердца Кавказа», как называл этот горный край князь Андрей, совершивший к тому времени несколько путешествий по Дагестану.

Следуя своему природному любопытству, я под руководством Пети принялся за изучение буквы ы эстонского алфавита. Оказалось, что её эстонское произношение существенно отличается от нашего русско-народного: этот звук следовало произнести лишь после того, как гортань отодвигалась вглубь почти что до шейных позвонков, в то время, как язык буквально прилипал к нижней части рта. Образовавшийся в результате этих манипуляций ротовой резонатор улавливал и усиливал поднимавшийся откуда-то из самого чрева требуемый звук, который, как я ни старался, никак не желал покидать место своего рождения. Итог всех моих ухищрений, увы, был ничтожным: вместо предмета гордости эстонского языка из желудка доносилось подлое куриное курлыкание, на что княжеский отпрыск ехидно хихикал, приговаривая, что я туп, как сибирский валенок. Я не оставался в долгу и предлагал юному созданию произнести что-нибудь шипящее, например, «шмель жужжал в шиповнике», – а для эстонца это смерти подобно, потому что, как вы помните, их язык никак не предполагает наличие шипящих…

Наконец, мы приехали на берег Каспийского моря, затем прошвырнулись по горам и, однажды оказались высоко-высоко над Ала-занской долиной, простиравшейся у наших ног. Это была Кахетия. Где-то в центре этого благословенного края белела церковь. Оригинальную версию возникновения названия этого храма представил нам встретившийся где-то на дорогах Кахетии один азербайджанец, по утверждению которого церковь эту строил другой «один азербайджанец». Построить-то он её построил, но вот крест укрепить не успел, так как за этим занятием он сорвался с высоты и… По дороге к матушке-земле несчастный успел обратиться к Всевышнему: «Аллах, спаси! – прокричал он в отчаянии – Алла верды!…» – Мало того, – завершил свой рассказ этот «один азербайджанец», – все православные храмы в Грузии построили азербайджанцы!

Так мы какое-то время сидели на корточках, лениво глазели на Кахетию, выискивая главный её город Телави… Князь, мечтательно закатив глаза, рассказывал о потрясающе вкусном местном блюде квереби: «Как, Вы, товарищ Пекарский не знаете, что такое квереби? Пете, этому провинциалу, живущему где-то на окраине мира в Эстонии ещё простительно, но Вам… Это означает лишь одно: Вы ничего не понимаете в жизни! Квереби – это бараньи семенники, и эта штука будет поглавнее кулинарных вывертов французских Луёв! Это симфония, и это может сравниться разве что только с Вагнером!» Внезапно Князев взгляд потух, голос потускнел: «Увы, сейчас ещё не сезон… Осенью, только осенью…»

Мне не оставалось ничего другого, как исполнить свой общественный долг и пойти на дорогу ловить попутный транспорт до ближайшего городка Кварели. Ждал я не долго: «Куда тебе, дарагой?» – донеслось из кабины грузовика, гружёного каменными плитами. Я не сразу отвлёкся от Князева рассказа, но очнувшись, с готовностью выкрикнул: «КВЕРЕБИ!!!» Что произошло после этого, трудно описать: шофёр шумно вдохнул, но выдохнуть никак не смог. Его глаза полезли из орбит прямёхонько на лоб, лицо налилось, и я не на шутку испугался за здоровье водителя. Так прошло несколько томительных мгновений, пока его слегка отпустило, и произошёл долгожданный выдох. Из глубины его сущностей сперва раздался стон, прерываемый спазматическими вздохами, после чего окрестности сокрушил дикий нечеловеческий хохот. Горы ответили громовыми раскатами А-а-а-а! Э-э-э-э! У-у-у-у! — и так далее на все гласные буквы. Я судорожно осматривался, подыскивая укрытие на случай камнепада, селевого потока, снежной лавины: – Кве… кве… квер… квер… е… кве-р-р-р… е-е-е.. е-е-би-и… е-би-би… Квереби! Квереби! – выкрикнул наконец несчастный, и человеческое обличье начало постепенно возвращаться к нему.