Марк Парсонс – Проект 9:09 (страница 19)

– Никто тебя ни о чем не попросит.

– А?

– Кеннеди о тебе даже не упомянула.

Глава 10

…я подумала, что моя задача – это фотографировать, и мне нужно сосредоточиться на людях, только на людях, на самых разных людях … тех, кто платил мне, и тех, кто не платил.

ИНОГДА СЛЕДУЕТ СФОКУСИРОВАТЬСЯ НА ВАЖНЫХ ВЕЩАХ. Например, следующим утром бо́льшую часть четвертого урока я провел, пытаясь решить, за какой столик сесть в обед.

С одной стороны, было бы неплохо получить немного признания за всю ту работу, которую я проделал для Кеннеди. Однако, возможно, она не упомянула обо мне, так как хотела, чтобы все думали, будто портфолио снято настоящим профессионалом, а не каким-то школьником. Вполне понятная причина. Наверное.

Я уже решил сесть на обычное место во избежание эмоциональных сцен, но тут услышал слова учительницы, обращенные к кому-то из учеников, читающих вслух свое сочинение. Забавно, что даже посреди глубоких раздумий об отношениях мальчиков и девочек какая-то часть мозга все еще способна распознать едва заметную нотку раздражения в чьем-то голосе. Особенно если ее пытаются скрыть.

– Мисс Кнудсен, вам не кажется, что для критического эссе это звучит несколько субъективно? – спросила мисс Монтинелло.

Кнудсен? Это еще кто?

– Я согласна, что звучит субъективно, – ответила АК-47, – но не согласна, что субъективность – это всегда плохо.

А, ну конечно! Кто еще это мог бы быть!

– Задача состояла в том, чтобы изложить свои мысли как можно яснее, – напомнила мисс Монтинелло.

– Я понимаю. Однако субъективность присутствует во всем, что бы мы ни написали, если только речь не идет о чем-то вроде геометрии или химии. Возможно, это и к лучшему.

Мисс Монтинелло обвела взглядом класс.

– Интересная теория. Итак, кто-нибудь хочет добавить что-то – субъективное или нет – по этому вопросу?

В голове всплыли цифры 3 и 4. Голубоватая тройка и оранжеватая четверка. Как третий и четвертый уроки. Как математика и рисование.

Парень за моей спиной выдал прямую цитату из учебника:

– Чтобы воздействовать на читателя, эссе должно иметь четко обоснованные критические трактовки.

У моей синестезии есть одна особенность, которая проявляется при решении задач, и она меня жутко раздражает. Иногда я «вижу» ответ прямо перед собой, но, как я его получил, объяснить не могу – по крайней мере, внятно для окружающих. Вот и сейчас я погрузился в рассмотрение коренного различия между математикой и литературой, поскольку оно каким-то образом было связано с разгоревшейся дискуссией. Однако, вместо того чтобы выдавать мне написанное в учебнике в некоем логическом порядке (как это наверняка происходило у остальных), мой мозг пытался решить задачу о… танцующих фигурках.

И, вот черт, у меня ничего не получалось…

– Каков же ваш вывод? – спросила мисс Монтинелло.

– Ну… я думаю, для субъективности в таком случае места не остается, – ответил парень сзади.

Фигурки прыгали по разным сторонам сцены…

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Как я ни старался соединить их в едином танце, лучше всего получалось, когда каждая плясала на собственный лад.

– Джеймисон?

Что? Да я даже руки не поднимал!

– У меня противоположное мнение, – заявил я.

Мисс Монтинелло сложила руки на груди:

– Будьте любезны объяснить.

Да как тут объяснишь? Это же необъятная и расплывчатая идея…

И вдруг я увидел худощавую темноглазую женщину-книголюба. С сигаретой в руке, смотрит прямо в объектив. И все это, конечно, в монохроме. Ну а почему бы и нет?

– Вот краткая цитата из эссе Джоан Дидион «Почему я пишу»: «Я, я, я».

Мисс Монтинелло явно уловила намек, поэтому я положил микрофон и удалился со сцены. Понимаете, о чем я?

– Восьмерка стопудово.

Райли и Тристан кивнули, и Бил посмотрел в мою сторону:

– Джей, ты скоро потеряешь право быть частью мужской компании. Почему ты никогда никого не оцениваешь?

Ну, не знаю… может, потому что сама по себе затея слишком уничижительная: вы что, действительно думаете, будто человека можно свести к одному числу? Или потому что это выглядит мерзко и глупо, будто если сказать девушке: «Эй, малышка, по-моему, ты тянешь на все восемь баллов», – она посчитает такие слова комплиментом. Ну и (если уж доходить до сути) возможно, семерка на самом деле куда интереснее восьмерки?

Ничего из этого я не сказал: им такое как мертвому припарки.

– В вашей системе имеется один фатальный недостаток, – заявил я. – Вы используете количественную методологию, чтобы присвоить значение качественным признакам.

Впрочем, и такое до них тоже не дойдет.

Бил уставился на меня, потом скривился:

– Что за хрень ты несешь?

Сам не знаю почему, но я решил до него достучаться.

– Нет, хрень – это считать, будто нечто столь сложное, как человек, можно свести к числу. Вот уж дичь так дичь. Если бы ты взял всех так называемых восьмерок и понаблюдал за ними лет двадцать, то, скорее всего, обнаружил бы, что кто-то из них скатится на дно, а кто-то может открыть способ лечения рака или…

Я запнулся, поняв, что нет смысла тратить силы. Глянул на Сета, который качал головой, мол: «Да будет тебе, до них все равно не дойдет».

И тут в столовую вошла Кеннеди и направилась к столику девчонок на семерочку и выше. Мы все на нее уставились. Даже я. Похоже, из мужской компании меня исключат не сегодня.

Бил откашлялся.

– А знаете, – начал он, – как-то раз я попробовал эту штучку.

Ну все, с меня хватит!

Я резко развернулся к нему:

– Да неужели? Расскажи-ка тогда о ее татушке. – Бил явно растерялся, и я помог ему, добавив еще немного вымысла: – Я слышал, это бабочка или что-то вроде. Прямо на ее безупречной заднице.

– Вообще-то, стрекоза. Примерно вот такая. – Он развел большой и указательный палец где-то на пару дюймов. – Зеленая и фиолетовая. Прямо здесь. – Бил показал на свою левую ягодицу.

– Фигасе! Да ладно! – Сет странно на меня посмотрел, но я не обратил на него внимания: мой телефон завибрировал. Олли.

не тупи, иди сюда

Я посмотрел на нее. Она сидела через несколько мест от Кеннеди, которая каким-то образом оказалась в центре собравшихся за столиком. Я вдруг осознал, что мы с Кеннеди оставались наедине только тогда, когда занимались какими-то делами: что-то снимали, обсуждали ее портфолио и так далее. И тут мне в голову пришла идея, от которой поджилки задрожали: было бы здорово сходить с ней куда-нибудь просто для развлечения. Ну не знаю… кофе попить для начала?

Я понимал: шансы невелики, да и от одной мысли, чтобы пригласить Кеннеди куда-то, у меня живот стянуло в тугой узел. Хотя, с другой стороны, в последнее время она вела себя со мной довольно дружелюбно. Может, попробовать сделать шаг – а там как пойдет, посмотрим по обстоятельствам?..

Мысленно пожав плечами, я встал и, проходя мимо, хлопнул Била по спине:

– Честное слово, ты крут!

А потом направился к сестре и сел рядом с ней, в конце столика. На этой неделе она косила под хипстера: вместо гладко зачесанных волос и темных кругов под глазами – шляпка на пышной прическе, галстук-бабочка, подтяжки поверх слишком большой белой рубашки (ее я опознал как одну из своих, рабочих, для кинотеатра) и мешковатые штаны, которые Олли наверняка купила в секонд-хенде. Получилась странная смесь последнего писка моды и винтажа, но тем не менее выглядело неплохо. Надо же, наверное, некий талант подбирать одежду и правда существует.

Я принялся за еду и уже собирался спросить Олли, как она каждое утро решает, что надеть в школу, – но внезапно замер.

Перестал говорить, перестал жевать, перестал даже дышать.

Потому что среди гула разговоров вокруг мой мозг уловил голос Кеннеди и сосредоточился на нем, заглушив все остальное.

– …короче, даже не спрашивайте, что было в субботу вечером, – говорила она.