Марк О’Коннелл – Динозавры тоже думали, что у них есть время. Почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса (страница 7)
Учитывая одержимость препперов перспективой коллапса торговых сетей и системы распределения и вытекающую из этого потребность в самодостаточности и самостоятельности, безжалостная фетишизация потребительских товаров казалась мне глубоко ироничной, хотя в принципе понятной. Форумы переполняли бесконечные дискуссии о том, например, какой термос или фонарик будут самым надежным вариантом в случае БП, а вокруг спроса на различные гаджеты и предметы потребления, удовлетворяющие постапокалиптическим фантазиям американских мужчин, сформировалась небольшая, но явно процветающая экономика.
Я наткнулся на одну компанию под названием NuManna[27], названную в честь манны – пищи, которой Бог Ветхого Завета питал израильтян во время их странствий после массового выхода из Египта. Компания продавала гигантские ведра сублимированных порошкообразных продуктов со сроком годности в четверть века, среди которых можно было найти овсянку, бобы с говядиной, суп из брокколи с чеддером и пасту примавера с курицей.
В разделе отзывов на сайте NuManna я прочитал краткое сообщение от клиента по имени Рейган Б., которое показалось мне квинтэссенцией абсурдности всего проекта подготовки к апокалипсису. «Это потрясающе, – писал Рейган. – Моя жена уехала, и, пока ее не было, я ел NuManna. Очень просто, и все, что я попробовал, мне действительно понравилось. Жаль, что в прошлом году я не знал о NuManna, когда закупался крупами у мормонов. Я не хочу больше приобретать все ингредиенты по отдельности, чтобы потом смешивать их. NuManna – это просто и очень вкусно. А все крупы, которые закупил, я раздал».
Поначалу этот комментарий показался мне невозможно комичным: персонаж, который, несмотря на свою решимость быть до зубов подготовленным к краху цивилизации из-за ядерной войны или удара массивного астероида, оставался человеком, для которого отсутствие жены, способной приготовить ему обед, – ситуация, в которой я просто заказал бы пиццу на дом, – заставило его вскрыть свой апокалиптический продовольственный тайник. Поражало и то, что он закупил отдельные продукты оптом, только чтобы в конце концов сделать вывод, что желудка для сборки всех этих ингредиентов в приемлемую пищу ему недостаточно.
Однако позже комизм уступил место чему-то более мрачному и пронзительному.
Мне представился человек, чья одержимость подготовкой к концу времен была настолько чуждой и болезненной для его жены, что она уехала. Это вызвало личный апокалипсис, что превратило человека в беспомощного, испуганного, одержимого потребителя собственных запасов ароматизированной протеиновой жижи, которой он затарился для реального конца света.
И это был человек, с которым я отождествлял себя. Разумеется, так и было: я почти выдумал его, став его лицемерным читателем (думал я:
Такова особенность препперов: их легко высмеять, а их политика искушает открыто презирать их, но инстинктивно я чувствовал, что понимаю, откуда это все берется. Хотя я и не разделял той маниакальности, с которой они готовились к краху цивилизации, мне была знакома распределительная матрица тревоги, из которой вырастала уверенность в будущем крахе.
Я тоже своим пессимизмом и сокровенным видением распадающегося мира довел свою собственную жену если не до отчаяния, то до его безбрежного, осыпающегося края.
Время от времени мне приходило в голову, что мое презрение к препперам настолько сильно потому, что я, возможно, не так уж отличаюсь от них, как мне нравилось это воображать. Политика движения – его холуйский страх перед бедными, темнокожими, женщинами и прочими – достойна порицания, но их ощущение хрупкости тех систем, в которых мы живем, в конце концов, трудно отбросить как нечто абсолютно параноидальное и полностью нелогичное.
Из огромного числа разговоров, которые были у меня в то время и которые вертелись вокруг страхов цивилизационного краха, мне стало ясно, что я не одинок в ощущении того, что смутное видение катастрофы уже начинает обретать свои черты. Несколько друзей сообщили мне, что они подумывают о пополнении запасов на случай какого-нибудь апокалиптического сценария, хотя для большинства из них это так и не вышло за рамки праздных размышлений. Либо у них не было места, чтобы построить бункер, либо им было просто лень, либо – и это была самая распространенная причина – они пришли к выводу, что, если цивилизация действительно рухнет, они лучше умрут, нежели попытаются пережить катаклизм. Ну кто в здравом уме действительно захочет выживать после ядерного апокалипсиса или столкновения с астероидом?
Сам же я нахожу, что даже простое чтение таких слов, как «Готовая смесь: паста примавера с сублимированными кусочками курицы», чрезвычайно полезно для меня, чтобы я мог прояснить собственную позицию по данному вопросу.
Между готовой смесью пасты примавера с сублимированными кусочками курицы и возможностью очутиться в первой волне смертей при наступлении апокалипсиса я первый с воодушевлением выберу небытие.
Постоянно размышляя о перспективе всемирного коллапса и просматривая видео о преппинге на YouTube, я часто поднимал эту тему в разговорах. Собеседники спрашивали, над чем я работаю, и я отвечал, что подумываю написать что-нибудь о людях, готовящихся к концу света. И тогда они – мои друзья, знакомые и даже случайные попутчики – рассказывали мне о собственных тревогах по этому поводу или о переживаниях тех, кого они знали.
Мой друг снимал комнату в большом доме в Лондоне, которым владел его очень богатый приятель. Он рассказывал мне про его мать, эксцентричную наследницу одного из самых первых крупных американских состояний, которая время от времени объявляла моему другу о скором неизбежном мировом коллапсе. Она настаивала на том, что ему нужно закупиться консервами, а в один прекрасный момент даже предложила ему построить небольшой бункер в саду за домом за ее счет. Несмотря на весь комизм статуса обладателя апокалиптического убежища, оплаченного из того же самого состояния, из которого в восемнадцатом веке строилась чуть не половина всего Манхэттена, предложение в конце концов было дипломатично отвергнуто.
Однажды я обедал со своей подругой Сарой, которая работала в издательстве. Я знал, что она разделяет некоторые из моих апокалиптических пунктиков, но я не знал о глубине и серьезности ее одержимости концом света. Оказалось, что под кроватью у нее лежал наготове большой рюкзак, который можно было вытащить в любой момент. Внутри были палатка, миниатюрная походная печь, набор ножей и таблетки хлора для очистки воды. Там же лежали компас и актуальные бумажные карты на случай отключения телефонных сетей. Свой рюкзак – или «дорожную суму», как она его называла, – она брала с собой в одиночные вылазки в дикую природу, которые были чем-то средним между походами и аварийными учениями. Сара оказалась самым настоящим преппером.
Она уверяла, что все это немного смущает ее, но было ясно, что она испытывает гордость. «Сценарий краха цивилизации, – сказала она, – привлекателен тем, что всех нас будут испытывать на находчивость, устойчивость и самодостаточность. В отсутствие какой-либо социальной структуры мы быстро узнаем, из чего сделаны. Разве нет в этой перспективе чего-то захватывающего?» – спросила она.
Я ответил ей, что совершенно не горю желанием узнать, из чего я сделан. Я сомневался, что материал окажется первоклассным. В какой бы форме ни пришел апокалипсис, я почти наверняка окажусь в первой волне смертей. Мы оба рассмеялись, но, думаю, она поняла, что я не шучу.
Я сказал, что ее рассуждения в целом соответствуют движению препперов, но что она более честна в отношении того, в какой степени наравне с апокалиптической фантазией ею движет страх. Она ответила, что, может, во всем этом и есть доля реализации каких-то желаний, но для нее как для женщины все сильно не так по сравнению с фантазиями и чаяниями большинства мужчин-препперов. Для них апокалипсис – способ вернуться к патриархальным нормам, к префеминистскому устроению, которое будет восстановлено после распада существующего строя. Женщины, по мнению Сары, уже где-то на полпути к антиутопии. Для примера: если завтра ее изнасилуют, она едва ли пойдет в полицию.
Я думаю, что понял ее: цивилизация – это изначально относительное понятие, и ее крах, может, уже наступил, в зависимости от того, где вы находитесь.
И тут она сказала нечто такое, чего я раньше не слышал ни от одного преппера. Она сознавала, что жаждет окончательного знания. Подумать только, что нам, возможно, станет известен конец этой истории.
«Не кажется ли это, – сказала она, – утешением и удовлетворением?»
Я не знал, что ответить на ее вопрос. В абстрактном, культурном смысле я понимал, что это часть психологии апокалипсиса. Но как личность, как родитель я бы хотел, чтобы мир продолжался и после меня. Во всяком случае, это, сказал я, моя аксиома. Но, может быть, причины моего интереса к концу света были более сложными, чем я думал? Возможно, мои страхи и желания были гораздо теснее переплетены между собой, чем я себе представлял?