Марк О’Коннелл – Динозавры тоже думали, что у них есть время. Почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса (страница 19)

На съезде «Марсианского общества» в 2012 году в том самом зале, где сейчас сидел я, Маск получил от Зубрина «Награду пионера Марса» и выступил с речью, в которой прямо связал будущее освоения Марса с американской историей колониальной экспансии.

«Соединенные Штаты – это квинтэссенция человеческого исследовательского духа, – сказал он. – Почти все приехали сюда откуда-то. Невозможно найти какое-то другое сообщество людей, которое было бы больше заинтересовано в освоении рубежей».

Маск не упомянул в своей речи тех, кого привезли сюда против воли или кто был здесь задолго до покорителей фронтира, к кому он апеллировал. То, что он называл «человеческим исследовательским духом», в сущности, было белым европейским духом колониального завоевания и эксплуатации.

Когда американцы говорили о заселении Марса, мне казалось, что на самом деле они говорили о том, чтобы заново изобрести Америку, возродить веру в величие своей страны не как обыденную реальность, а как басню. Это должно было стать нравственным поучительным повествованием об изобретательности и праведности. Строго говоря, сам Маск американцем не был, он родом из Южной Африки. Эта страна была перевертышем Соединенных Штатов, где проект колониального превосходства белого меньшинства в конечном итоге не удался. На мой взгляд, истинные американцы на самом деле иммигранты, которые питаются романтическим пониманием страны и ее фундаментальных мифов о свободе и возможностях. Американцы не рождаются – они создаются.

Зубрин подходил к волнующим финальным пассажам своего выступления. Согласно его расчетам, после того как на Марсе будет создана новая цивилизация, мы сможем приступить к строительству новых поселений на астероидах. Возникнут тысячи новых миров, в которых нонконформисты – люди с собственными представлениями о том, как должно быть организовано человеческое общество, из-за чего непопулярны на Земле, – получат шанс построить свои общества вокруг дорогих им идей.

Многие потерпят неудачу, сказал он, но некоторые, несомненно, преуспеют и укажут путь остальным. Поэтому если мы уже сейчас развеем туман, распространим видение, утвердим человечество на Марсе, то через пятьсот лет на тысячах планет Солнечной системы и в других мирах появятся человеческие цивилизации. Они будут столь же величественны по отношению к нам, как мы теперешние по сравнению с нашими далекими предками в африканской саванне.

«Потому что мы не уроженцы этой земли, – сказал он. – Мы родом из Кении, вот почему у нас такие тонкие руки без меха. Мы не смогли бы заселить Северную Америку или Азию, если бы не развивали технологии. Но мы сделали это, – подчеркнул Зубрин, – потому что мы были творческими и жизнестойкими, и именно поэтому мы собираемся унаследовать звезды».

Последовала долгая интерлюдия восторженных аплодисментов. Я же крепко задумался, проследив тесную связь этой риторики – речи Зубрина об астероидных поселениях, речи Маска об исследовательском духе – с риторикой, на которой была основана сама Америка: апокалиптический призыв к отречению от старого мира и рождению нового.

Говорить о нонконформистах, строящих новые общества, о предпринимательском духе для построения нации – значит явно апеллировать к американской мифологии пилигримов, основателей, первопроходцев.

Марс Зубрина поразил меня как футуристическое видение «города на холме», о котором говорил пуританский проповедник Джон Уинтроп в своей знаменитой речи к пассажирам «Арабеллы», когда они отправлялись в Новый Свет. «Марс – это Америка», – подумал я. Будущее оказалось прошлым.

В своей книге «Как мы будем жить на Марсе» (How We’ll Live on Mars) Стивен Л. Петранек пишет, что «Марс станет новым фронтиром, новой надеждой и новой судьбой для миллионов землян, которые сделают все что угодно, чтобы воспользоваться возможностями Красной планеты». Как и первые европейские колонисты в Америке, первые люди на Марсе, говорит автор, должны быть чрезвычайно жизнестойкими и решительными. Этот Новый Мир, как и его предшественник, будет глубоко враждебен поселенцам. Марсианам нужно будет найти способ сделать воздух пригодным для дыхания и извлечь достаточно льда из реголита, марсианского поверхностного грунта, чтобы обеспечить себя водой. Предстоит построить укрытия, возможно, из реголитовых кирпичей, чтобы защититься от экстремального холода и от солнечного излучения, – тонкая атмосфера планеты не спасет человека от этих явлений. Пример, поданный первопроходцами, пишет Петранек, «породит волну искателей удачи, возможно, даже более масштабную, чем калифорнийская золотая лихорадка».

И точно так же, как первые европейские поселенцы в Америке считали себя гарантами выживания христианского мира, первые марсиане станут страховым полисом для человеческой цивилизации. «Существуют реальные угрозы для человеческой расы на Земле, – пишет Петранек, – включая нашу неспособность спасти родную планету от экологического разрушения и возможности ядерной войны. Столкновение с одним-единственным астероидом может уничтожить бóльшую часть жизни на Земле. В конце концов, наше собственное Солнце увеличится и уничтожит Землю. Задолго до того, как это произойдет, мы должны стать космическим видом, способным жить не только на другой планете, но и в других планетных системах. Первые люди, которые эмигрируют на Марс, – наилучший шанс на выживание нашего вида».

С этой точки зрения Марс будет «резервной» планетой для человечества, «на случай, если что-то пойдет не так, как на Земле», как однажды выразился Маск. Однако во всем этом есть более глубокая и странная идея, которую гораздо труднее продать. Это средство, с помощью которого мы, точнее, некоторые из нас, имеющие для этого желание и финансовые возможности, могли бы оставить свою родную планету, чтобы полностью выйти за пределы человеческого мира. Как и воображаемые сценарии мирового краха от препперов, колонизация Марса – это апокалиптический сценарий, выраженный в виде эскапистской фантазии. В своем прологе к книге «Состояние человека» Ханна Арендт[67] пишет о реакции американской прессы на запуск в 1957 году советского космического спутника – первого объекта, созданного человеком, когда-либо покинувшего планету и вышедшего в открытый космос. Несмотря на сложности запуска, связанные с «холодной войной», первая реакция была радостной, говорит автор. Но это было не столько торжество, сколько радость облегчения – «облегчения по поводу первого шага к бегству человека из своего заточения на Земле». (Эта цитата взята из газетного репортажа о запуске спутника, и это не просто чрезмерно восторженная формулировка американского репортера. Фактически фраза перекликается со словами, выгравированными на могиле Константина Циолковского, русского аэрокосмического инженера и пионера космических полетов: «Человечество не останется вечно на Земле».)

Банальность этого утверждения, говорит Арендт, не должна закрывать для нас его необычную суть; ибо, хотя христиане говорили о земле как о долине слез, а философы смотрели на свое тело как на тюрьму для ума или души, никто в истории человечества не воспринимал Землю как тюрьму для человеческих тел и не проявлял рвения отправиться поскорее на Луну.

Должна ли эмансипация и секуляризация новой эры, которая началась с отпадения не обязательно от Бога, но от того бога, который был Отцом людей в раю, закончиться еще более роковым отречением от Земли – Матери всего живого под небесами?

Читая слова Арендт, я слышу в голове заунывный, механистический голос Стивена Хокинга, начитывающего закадровый текст в документальном фильме Би-би-си «Новая Земля»: «Мы – первый вид, у которого есть возможность сбежать с Земли». Подобно Маску и Зубрину Хокинг апеллирует к стремлению к трансцендентности. Да, апокалипсис может произойти – искусственный вроде изменения климата, космический вроде столкновения с астероидом. Но на каком-то уровне все эти сценарии – лишь прикрытие для более глубокого импульса – желания покончить с самим этим миром.

И есть что-то принципиально мужское в этой саге об уходе, о бегстве как стремлении к благородному самоопределению. Культурный критик Сара Шарма говорила о понимании ухода как об осуществлении патриархальной власти, «привилегии, которая вершится за счет культивирования и поддержания условий коллективной автономии». Это сила, которую она противопоставляет более традиционной материнской ценности «заботы». Мировоззрение ухода развивается, настаивает она, за счет мировоззрения заботы. «Забота, – пишет она, – это реакция на человеческую неавтономность и зависимость, на произвольность жизни, общую ненадежность человеческого состояния. Вопрос ухода женщины практически никогда не возникал, учитывая, что женщина исторически не могла выбирать, когда ей уходить, не могла вступать в неравную борьбу с существующим соотношением сил, не говоря уже о том, чтобы уходить и приходить беспечно и беззаботно».

В конце концов, мир требует внимания. Мир требует заботы. Говоря словами Арендт, отвергнуть Землю – то есть Мать – значит отвергнуть императив заботы. Марс представляет собой завоевание новой территории и оставление старой: самоопределение для немногих ценой коллективной автономии. Дни этого мира сочтены. Тех, кто хочет этого избежать, ждет новая жизнь.