Марк О’Коннелл – Динозавры тоже думали, что у них есть время. Почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса (страница 17)

Там шло какое-то строительство. Я прошелся по дорожке, ведущей к дому, и спросил строителей, знают ли они, кто их клиент.

«Понятия не имеем, приятель», – ответили рабочие.

У них просто был договор на ремонт, условия которого они выполняли. По-видимому, недавно здесь случился пожар. Ничего зловещего, просто проблема с проводкой.

На следующий день мы отправились к озеру Ванака, месту локации большой сельской собственности Тиля. Мы взяли в городе велосипеды напрокат и двинулись по тропе вдоль южного берега озера. Чем дальше мы ехали, тем более каменистой и гористой становилась дорога, и к тому времени, как мы убедились, что абсолютно точно находимся на территории Тиля, мне было так жарко и я был так измучен, что все, о чем я мог думать, – это как бы окунуться в озеро, чтобы остыть. Я спросил Энтони, безопасна ли для питья вода, и он ответил, что уверен в этом – ее чистота и обилие наверняка главные причины, по которым миллиардер, пытающийся обезопасить себя от краха цивилизации, в первую очередь и захотел купить тут землю. Я поплыл подальше от берега, рассекая гладь водоема, который я назвал апокалиптическим озером Тиля, и, погрузив лицо в воду, пил так жадно, что Энтони пошутил, что ему видно, как уровень воды понижается. По правде говоря, я выпил больше, чем требовалось для утоления жажды.

С каким-то странным и искренним удовлетворением, в некотором роде абсурдным и даже детским, я пил апокалиптическую воду, символически восстанавливая ее предназначение на 99 процентов. Если бы в тот момент я мог осушить озеро Ванака только для того, чтобы похерить план Тиля, я бы сделал это.

Я хотел взять камень как кусочек этого места домой, чтобы положить на своем рабочем столе, но Энтони предупредил меня о представлениях маори об общинной святости земли. Мы вскарабкались на каменистый склон холма и сидели, глядя на спокойную гладь озера, на далекие снежные вершины, на зеленые холмистые поля, простиравшиеся на западе. Все это было законной собственностью человека, который вынашивал планы владеть страной и считал, что свобода несовместима с демократией.

Позднее мы добрались до дальней стороны участка, граничащей с дорогой, и увидели единственное реальное строение: сарай для сена. Вероятнее всего, Тиль не принимал участия в его строительстве.

«Вот оно, – сказал Энтони. – Очень похоже, что Тиль запасает сено на случай краха цивилизации».

Со всей категоричностью заявляю, что мы не украли из этого сарая ни единой соломинки.

Мы добрались до центра лабиринта, но наш монстр материализовался в другом месте. В начале декабря, через пару недель после моего отъезда из страны, Макс Харрис, молодой новозеландский писатель, чью книгу Саймон и Энтони использовали как контрапункт идеям Тиля, приехал домой на Рождество и отправился в галерею посмотреть выставку.

Внизу, в подвале, в центральной комнате с ее низкими потолками и железной дверью, с ее гнетущей атмосферой фюрерского бункера Харрис столкнулся с человеком в шортах и синей рубашке поло. Незнакомца окружала группа молодых людей в таких же рубашках. Харрис сказал мне, что мужчина выглядел более одутловатым и менее здоровым, чем на фотографиях, но сомнений в том, кто он, не было.

Харрис знал, что Питера Тиля не видели в Новой Зеландии с 2011 года, поэтому спросил мужчину, тот ли он, о ком он думает. Мужчина ухмыльнулся и, не поднимая на Харриса глаз от настольной игры, ответил, что многие люди задавали ему этот вопрос. Тогда Харрис спросил незнакомца, что он думает о выставке. Тот долго молчал, прежде чем ответить, что это «поистине феноменальная детализация». Он спросил Харриса, знаком ли тот с художником, и Харрис ответил, что знаком и что сам он писатель, чьи работы легли в основу концепции экспозиции. Для одного из этих людей Новая Зеландия была средством укрепления богатства и власти в грядущем цивилизационном коллапсе. Для другого она была домом, источником надежды на более равноправное и демократическое общество. О невероятности их случайной встречи на художественной выставке, которая, пусть и в свободной форме, но была выстроена вокруг бинарного противопоставления их политических взглядов, не было сказано ни слова: каждый из них просто пошел своей дорогой.

Тиль оставил свой номер телефона в галерее, чтобы Саймон при случае связался с ним, что тот и сделал. Бизнесмена заинтриговало увиденное, но его немного беспокоило то, как мрачно выглядит его киберлибертарианство, преломленное через призму «Парадокса основателя». Общение продолжилось, и новые знакомые договорились встретиться во время следующей поездки Саймона в Соединенные Штаты.

Писателю не терпелось продолжить разговор – он был полон решимости глубже понять видение будущего «от Тиля». Энтони, более прямолинейный политик в своем антагонизме к Тилю и к тому, что он символизировал, был сбит с толку неожиданным поворотом событий, хотя и возбужден этим. Меня же эта ситуация с перетягиванием одеяла просто дезориентировала – монстр материализовался и больше не был только лишь человеческой эмблемой морального омута в центре рыночной экономики. Он предстал реальным человеком, неуклюже стоящим в рубашке поло и шортах, потеющим на жаре, потащившимся в художественную галерею, чтобы удовлетворить человеческое любопытство, что же мир искусства думает о его печально известной, странной и радикальной политике. Суверенный индивид в той же физической среде, что и мы, обычные подданные. Вместе с тем это усугубляло тайну того, какое будущее планировал Тиль для Новой Зеландии.

Была одна пустяковая загадка: что за ремонт вели те строители в апокалиптическом pied-à-terre в Квинстауне. Нипперт в недавней статье в New Zealand Herald опубликовал архитектурные чертежи этого дома. Тиль вносил кое-какие переделки в хозяйскую спальню. Он обустраивал там «комнату страха»[61].

5

Внеземные поселения

Ближе к концу финального эпизода документального сериала от National Geographic «Марс» есть сцена, в которой Илон Маск, основатель частной космической транспортной компании SpaceX, посещает мыс Канаверал со своим маленьким сыном. Вместе они поднимаются на лифте на стартовую башню, откуда когда-то начинали свой путь в космос космические челноки. Маск объясняет мальчику, что в прошлом именно так поднимались астронавты перед стартом. Пока Маск и его сын смотрят на Космический центр Кеннеди, зеленую болотистую равнину и Атлантический океан за ней, голос миллиардера за кадром рассказывает о миссии своей компании по колонизации Марса и о том, как ему всегда казалось, что мы давным-давно уже должны быть там, но почему-то сбились с пути.

«И теперь, – говорит он, – мы вернемся туда».

Кадры первого успешного запуска космического корабля многоразового использования SpaceX – важнейшей составной части плана компании по созданию колонии на Марсе – завершают фильм. Перед нами предстает грандиозный образ ракеты, расправляющей свои аэродинамические гребни, – гордая вертикаль над посадочной площадкой, остров покоя в бушующем огне. И мы видим крупным планом молодые лица сотрудников SpaceX, сияющие надеждой в свете ракетного пламени, и взрыв восторга и облегчения. Будто бы мир был искуплен, а будущее восстановлено в своем законном праве через шесть лет после того, как НАСА прекратило программу космических шаттлов, и почти через пятьдесят лет после последней высадки человека на Луне.

«Поистине удивительно, – говорит Маск, – что теперь жизнь может шагнуть за пределы Земли. И мы не знаем, как долго это окно возможностей будет открыто. Больше всего меня вдохновляет мысль о создании автономной цивилизации на Марсе как о величайшем приключении в истории человечества. Было бы так здорово проснуться утром и осознать, что именно это сейчас происходит».

Признаю, я относился к Маску с более или менее стойкой неприязнью.

Миллиардер – борец с профсоюзами, монополизировавший язык коллективной надежды и устремления, чтобы продвигать частное предпринимательство по отправке богатых людей на Марс, как мне казалось, выражал собой все самое деградировавшее и жалкое, что было в нашем времени.

Для меня это был человек, который пытался завоевать сердца и умы запуском в космос одного из своих автомобилей Tesla. Трудно было представить себе что-либо более жалкое, пошлое или дебильное, чем запуск красной спортивной машины на постоянную околосолнечную орбиту. Тем самым он испоганил огромную нечеловеческую пустоту космоса блистающей дрянью потребительского мусора. Я тогда удивлялся, почему никто в SpaceX не додумался сказать Маску, что его красный спортивный автомобиль гарантированно будет бесконечно долго вращаться вокруг Солнца, если тот просто припаркует его у собственного дома.

У меня было много общего с ярыми фанатами Маска: в нем я видел мифическую фигуру. Миф о нем создало мое собственное воображение, и в нем совершенный простак по какой-то непостижимой олимпийской прихоти был избран богами и наделен тройственным даром ума, изобретательности и денег, которые он использовал именно так, как это сделал бы простак: начал строить цивилизацию на Марсе и пулять ракетой в космос роскошные потребительские товары.

И все же, глядя на кадры фильма на своем ноутбуке во время полета из Дублина в Лос-Анджелес, я почувствовал странное волнение. Возможно, низкий уровень кислорода на борту влиял на мои когнитивные функции, но я ощущал нечто щемящее в этой ностальгии по будущему, в этой настойчивой уверенности, что то, что казалось безвозвратно потерянным, на самом деле может быть восстановлено.