Марк О’Коннелл – Динозавры тоже думали, что у них есть время. Почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса (страница 14)
Дэвидсон и Рис-Могг определяют Новую Зеландию как идеальное место для нового класса суверенных индивидов, «избранный домицилий для создания богатства в информационную эпоху». Энтони указал мне на эти факты книги и даже нашел доказательства сделки с недвижимостью в середине 1990-х годов, в ходе которой гигантская овцеводческая ферма на южной оконечности Северного острова была куплена конгломератом Дэвидсона и Рис-Могга. Кроме того, в сделке участвовал Роджер Дуглас, бывший министр финансов Новой Зеландии, который в 1980-х годах руководил радикальной реструктуризацией экономики страны по неолиберальному принципу[46]. «Период так называемой роджерномики, – сказал мне Энтони, – ознаменовался распродажей государственных активов, сокращением благосостояния, дерегулированием финансовых рынков. Это создало политические условия, благодаря которым страна стала привлекательной для богатых американцев».
Тиль, как известно, был одержим творчеством Дж. Р. Р. Толкина, и его интерес к Новой Зеландии отчасти был связан со съемками Питером Джексоном экранизации «Властелина колец». Этот человек, по крайней мере, пяти своим компаниям дал названия, навеянные Средиземьем, и мечтал подростком сыграть в шахматы против робота, который мог бы обсуждать эти книги. Нельзя также сбрасывать со счетов изобилие чистой воды в стране и удобство ночных рейсов из Калифорнии. Но все это также было неотделимо от апокалиптического либертарианства. В «Суверенном индивиде» эта идеология представала в обнаженном виде: самозваная «когнитивная элита» была довольна тем, что мир рушится, коль скоро они могут продолжать создавать свое богатство в конце времен.
Должно быть, странно и тревожно новозеландцу видеть собственную страну сквозь эту странную апокалиптическую призму.
Энтони считал, что если меня интересует конец света, то я должен понять отношения между его страной и технологической элитой Кремниевой долины. А если я хочу понять это, то должен побывать в Новой Зеландии. В ходе нашей переписки сформировался план: я еду в Новую Зеландию, и мы отправляемся в апокалиптическое убежище Питера Тиля на берегу озера Ванака.
После прогулки на Маунт-Иден Энтони высадил меня у отеля. Я бросил свои сумки и пошел бродить по центральным улицам Окленда. Смена часовых поясов к тому моменту перешла в состояние диссоциативной фуги[47]. Я действовал в «режиме по умолчанию», выполняя простейшие человеческие функции. Осознав, что не ел уже около двенадцати часов и что на самом деле был ужасно голоден, я обнаружил, что бессознательно и безвольно плыву к знакомому образу Nando’s[48]. Я сделал заказ, сел и стал размышлять над абсурдностью того, что летел двадцать шесть часов на этот архипелаг в далекой юго-западной части Тихого океана, чтобы в результате очутиться в ресторане Nando’s, который ничем не отличался от Nando’s в десяти минутах ходьбы от моего дома в Дублине.
Я ждал, когда передо мной материализуются заказанные куриные бедра, жаренные на гриле, и острый рис, и пытался нащупать в себе и облечь в слова смутное понимание того, как глобализация продолжает старую колониальную привычку все нивелировать, упрощать и ассимилировать. Вдруг я заметил маленькую птичку на спинке сиденья напротив меня. Сначала я подумал, что она мне почудилась и что мое состояние фуги от смены часовых поясов перешло в откровенную зрительную галлюцинацию. Однако маленькая птичка, может, дрозд или воробей, поднялась в воздух и, взлетая, заставила молодую женщину за соседним столиком слегка пригнуться. Это стало достаточным доказательством того, что чувства меня не обманывают. Вскоре с улицы залетела еще одна птичка и ненадолго присела на диспенсер для салфеток на пустом столике, прежде чем вспорхнуть и облететь ресторан вслед за сородичем. Никто не обращал ни малейшего внимания на то, что эти птицы вели себя в помещении Nando’s как в собственном вольере.
Мне пришло в голову, что Новая Зеландия была последней страной в мире, которую заселили люди, и что до прибытия сюда маори в тринадцатом веке на этом острове не существовало ни одного млекопитающего, и что в отсутствие крупных хищников это место до той поры было, по существу, гигантским птичьим заповедником.
С этим я неоднократно сталкивался в Окленде. Я мог сидеть в ресторане или кафе, а птицы просто летали вокруг, более или менее незаметно садясь на спинки стульев людей, клевали крошки под столами, и никто не обращал на них ни малейшего внимания. Это было странно, но удивительно и чудесно. Однажды вечером, ужиная с Энтони и его женой Кирой в их доме, я рассказал о своих наблюдениях, и мне показалось, что оба они растерялись, как будто сами не обращали на это внимания или не знали, что это был уникальный феномен Киви[49]. Их реакция была трогательной, хотя я и не мог сформулировать почему. Я думаю, это было связано с восприятием Новой Зеландии не только как места необычайной природной красоты, но и как места, сохранившего невинность (мое восприятие определялось отчасти испорченным, колониалистским взглядом на мир). В общем-то, прошло не так уж много времени с тех пор, как птицы действительно были полновластными хозяевами этих мест, и было похоже, что они еще не совсем приспособились к новому порядку. Я уже начинал понимать, как именно Новая Зеландия создавала у путешественника ощущение, что он прибыл в место, которое одновременно было узнаваемым для англоязычного Запада и в то же время миром до грехопадения. Здесь можно было перекусить в знакомом Nando’s, пока маленькие безобидные и ничего не боящиеся птички садятся на стол.
На следующий день я отправился в галерею в центре Окленда, чтобы взглянуть на новые работы художника Саймона Денни. Мы с Энтони много говорили об этой выставке, затрагивающей наши общие увлечения, а также в этом проекте с самого начала участвовал сам Энтони. Он как-то написал несколько восторженных рецензий о работе Денни, и завязалась переписка, которая в конечном счете обернулась сотрудничеством. Свою роль в проекте Энтони охарактеризовал как «журналист и философ-исследователь в одном лице, следующий за идеей и идеологией». Название выставки «Парадокс основателя» перекликалось с одной из глав книги Питера Тиля «Ноль к одному: заметки о стартапах, или Как построить будущее», увидевшей свет в 2014 году. Так же как и пространное, излишне детализированное эссе, которое Энтони написал для каталога, выставка была посвящена тому будущему, которое хотели построить технолибертарианцы Кремниевой долины, подобные Тилю, и месту Новой Зеландии в этом будущем. «Суверенный индивид» стал центральным элементом выставки.
Когда я добрался до галереи, Саймон Денни – его Энтони описал мне как «своего рода гения» и как «лицо пост-интернет-искусства»[50] – вносил последние штрихи перед открытием выставки. Это был приятный, несколько чудаковатый человек лет тридцати пяти, уроженец Окленда, много лет проживший в Берлине, и заметная фигура в международной арт-среде. Он рассказал мне о концепции выставки. Строилась она вокруг игр в виде скульптур и инсталляций и воплощала два разных политических видения будущего Новой Зеландии. Светлое и просторное пространство первого этажа было заполнено тактильными, материальными игровыми экспонатами – импровизациями на темы дженги, Operation и твистера[51]. В основу всех этих работ – обобщенных и спонтанных идей, связанных с игрой, – легла недавняя книга под названием «Новозеландский проект» (
В подвале с низким потолком, похожем на подземелье, посетителей встречали экспонаты и инсталляции, идейное наполнение которых коренилось в совсем ином понимании игры – более интеллектуальном и регламентированном правилами. Основой для них послужили ролевые стратегические игры, особенно любимые технологами Кремниевой долины. Это было видение будущего страны «от Тиля».
Психологический эффект от дислокации был мгновенным: наверху можно было дышать, все было ясно видно, но как только вы спускались вниз, в подвал, на вас давили низкие потолки, отсутствие естественного света, апокалиптическая темнота, запечатленная в изощренных, детально проработанных инсталляциях Саймона.
Этот мир Саймон знал очень хорошо. В его искусстве пугало то, что он позволял нам видеть мир не снаружи, а изнутри, и это требовало определенного уровня близости – в том числе и с людьми, чья политика вызывала у него отвращение. В этом смысле в подходе Саймона к работе было что-то от журналистики.
Накануне вечером, за кружкой пива на кухне Энтони, Саймон рассказал мне о званом обеде, на котором он был в Сан-Франциско в начале этого года, в доме знакомого технаря. Там было полно нуворишей из Кремниевой долины, сказал он, много «блокчейн-предпринимателей». Тут и там мелькали бейсболки MAGA[52], в воздухе витало ощутимое волнение по поводу Трампа и великого перелома, который он, как тогда казалось, собой олицетворял. За плечами этих людей стояло хакерское прошлое, их взгляд на мир возник из глубины феномена лулзов[53]. Это было, как если бы новый президент натравил абсолютного тролля на либеральный истеблишмент. За ужином рядом с Саймоном сидел человек по имени Кертис Ярвин, который на деньги Тиля основал компьютерную платформу Urbit. Всякому, кто проявлял нездоровый интерес к наиболее потаенным закоулкам онлайн-ультраправых, Ярвин был известен как блогер Менциус Молдбаг. Молдбага можно назвать интеллектуальным прародителем неореакции – антидемократического движения, которое выступало за белый националистический олигархический неофеодализм и которое нашло свой небольшой, но влиятельный электорат в Кремниевой долине. Оно было создано для самопровозглашенной когнитивной элиты и ею управлялось.