Марк О’Коннелл – Динозавры тоже думали, что у них есть время. Почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса (страница 11)
Бесцельно проплутав еще где-то около получаса, насколько я понял, чтобы просто показать мне необъятность владений, Вичино остановил «лексус» у другого хранилища. Ветры прерии сдули часть верхнего слоя почвы и травы с вершины сооружения, обнажив битумное покрытие. Я распахнул дверь машины, чтобы выйти.
«Вопрос, который ты должен задать себе, – сказал Вичино, – на какой стороне ты хотел бы оказаться, когда все это рухнет, когда произойдет то, что должно произойти? Когда в Землю врежется астероид. Когда погаснет свет. Когда экономика окончательно развалится. Когда начнут падать бомбы. Когда моря затопят города. Когда вода сделается горькой. Когда накроет электромагнитное излучение. Когда по какой бы то ни было причине, каким бы то ни было образом вся эта система накроется медным тазом, а это непременно случится. Хотел бы я оказаться вовне и пытаться попасть внутрь? Потому что если я думаю, что смогу пройти мимо вооруженных охранников Vivos, размещенных по всему периметру владения, то удачи мне. Пока что я должен был быть там, за периметром, и вы знаете, кто должен был быть там со мной? Великое множество других людей и совсем немного еды. А из истории нам известно, что после двадцати одного дня без еды люди прибегают к каннибализму». Вичино поведал мне историю о партии Доннера[37]. В его рассказе это прозвучало для меня и как миф о генезисе, и как пророчество – история о стране, основанной на варварстве и дикости и обреченной пожирать саму себя.
«Там будут бродить банды, – вещал он. – Каннибалы в огромном числе. Изнасилования. Мародерство. Неимущие охотятся за имущими, за всем тем, что у них есть. И мой вопрос таков: хотел бы ты, чтобы твои дочери жили во всем этом?»
В то время у меня не было дочерей, но я чувствовал, что было бы мелочно с моей стороны указывать ему на это. Ведь он говорил сейчас даже не со мной. Как и те препперы-самодельщики, на которых, как он утверждал, у него не было времени, он говорил с воображаемым фантомом идеализированной мужественности – с человеком и о человеке, который обеспечивает, защищает и которого только распад государства, крах самой цивилизации может привести к его истинному апофеозу. Он говорил о человеке, для которого общество в целом на каком-то уровне всегда было скопищем мародерствующих людоедов, жаждущих добрых белых христианских тел его дочерей.
Апокалипсис был разоблачением того, как в реальности обстояли дела в этой жизни, в этой стране: того, что такое люди, что такое общество и каково место человека во всем этом. Апокалипсис, в конце концов, означает именно это: откровение, разоблачение истины.
Мне показалось, что тот сценарий, который обрисовал мне Вичино, – имущие задраивают люки перед неимущими, – отражал то, каким мир по своей сути и являлся, только в более ярких красках. И хотя я не был уверен во многом, в одном я был уверен точно – что в таком мире я не хочу быть имущим. Но я знал, что в этом есть двуличность: если устроение мира уже было таковым, то я, вероятно, в каком-то роде был из имущих. Как я мог быть уверен, что после катаклизма я не буду еще более безразличным к страданиям других, чем был до него? Каждый божий день в Дублине я буквально переступал через человеческие тела – бедняков, наркоманов, обездоленных. Я ругал правительство за то, что оно ничего не делало для этих людей, за то, что у него не было ни малейшего намерения бороться с системной несправедливостью, обрекавшей людей на страдания, но я сам, по существу, ничего не делал, чтобы помочь им, кроме случайной брошенной монеты. И то, скорее, для облегчения собственного чувства вины, нежели для облегчения страданий того, кто эту монету получал. Но в конце концов абсолютной правдой было то, что я не испытывал ничего, кроме ужаса, по отношению к тому продукту, который Вичино пытался продать мне или через меня. Цивилизация, способная родить такой бизнес, как Vivos, в некотором смысле уже лежала в руинах.
В годы «холодной войны» идея бункера для защиты от радиоактивных осадков глубоко укоренилась в американском сознании. На государственном и частном уровнях выраженная языком политики и поп-культуры перспектива полного ядерного уничтожения вклинилась в общий дискурс как безусловная и перманентная вероятность и даже прямая возможность. Через несколько недель после разрушения Хиросимы Бертран Рассел[38] говорил о возможности полного уничтожения человечества и результатов его деятельности в ближайшие годы. «Следует ожидать войны между США и СССР, – писал он, – которая начнется с уничтожения Лондона. Я думаю, что война продлится 30 лет и оставит мир без цивилизованных людей, все придется строить заново – этот процесс займет (скажем) 500 лет». Двадцать четыре года спустя в интервью журналу «Плейбой» он не нашел особых причин для оптимизма: «У меня все еще есть ощущение, что человеческая раса вполне может вымереть до конца нынешнего столетия. Как математик я предполагаю, что шансы на выживание составляют примерно три к одному».
В своей книге «Нация в подполье: противорадиационное убежище в американской культуре» (
«Как и другие жанры, ядерная апокалиптика, будь то специализированная статья или популярная публикация, выработала свои правила и приемы, которые соблюдались ее практиками. <…> Бесконечные описания лучевой болезни, слепоты, ужасных ожогов, зияющих ран и отсутствующих конечностей; авторы вызывают в воображении ужасные образы трупов, разбросанных повсюду: в домах, на рабочих местах, на тротуарах. Когда бомбы наконец перестают падать, они живописуют нам картины ядерного апокалипсиса, после которого жизнь скатывается к низкому, примитивному состоянию, и каждый день идет мрачная борьба за выживание. Болезни, безумие, беззаконие и голод – ее постоянные спутники. Во многих историях о ядерном апокалипсисе вдруг всплывают случайные артефакты из прошлого, чтобы напомнить выжившим обо всем, что они потеряли. Наконец, в зависимости от авторского взгляда на ядерную войну выжившие либо начинают строить новое завтра, возрождаясь из пепла как феникс, либо смиряются в безнадежности с бесконечной эрой варварства и тьмы».
В июле 1961 года, когда Хрущев пригрозил заключить новый мирный договор с Восточной Германией, объявив Берлин «нейтральным» городом и вынудив американскую армию уйти, Джон Кеннеди выступил по национальному телевидению с речью, которая удвоила страхи американской общественности перед ядерной войной. «Мы не хотим воевать, – заявил он, – но когда-то мы воевали». В случае советского нападения «жизнь тех семей, которые не пострадают непосредственно от ядерного взрыва и огня, все еще может быть спасена – если можно будет предупредить их, чтобы они укрылись, и если таковое укрытие у них есть». «Время начинать, – сказал он. – В ближайшие месяцы я надеюсь довести до сведения каждого гражданина, какие шаги он сможет незамедлительно предпринять, чтобы защитить свою семью в случае нападения. Я знаю, что вы бы не согласились на меньшее». После выступления Конгресс проголосовал за выделение 169 миллионов долларов на строительство и поддержание бомбоубежищ в государственных и частных владениях по всей стране.
Число семей, начавших строить убежища, было относительно невелико, а общественными критиками того времени эта тенденция рассматривалась как отличительная особенность пугливого и замкнутого на своих интересах нового среднего класса, обитавшего преимущественно в пригородах. В 1961 году антрополог Маргарет Мид написала в «Нью-Йорк Таймс», что тревога по поводу ядерной войны и городской преступности вызвала массовое бегство в пригороды, где американцы среднего класса прятались от мира и его мрачного будущего. «Укрепленное индивидуальное убежище, – писала она, – является логическим завершением этой потери доверия к людям и бегством от ответственности за других».
Я испытываю симпатию к строителям бункеров и хранителям сублимированных продуктов, понимаю этот страх и желание его унять. Но больше чем успокоить свой страх, я хочу противостоять этому импульсу забраться в дыру, уйти из больного мира, запереть дверь за собой и своей семьей.
Когда я думаю о проекте Вичино, вспоминаю рассуждение Маргарет Мид о том, что значит обезопасить себя в убежище – отказаться от любого представления о том, что наша судьба может быть общей, что мы можем жить вместе, а не выживать поодиночке.
Бункер, купленный и тюнингованный индивидуальным потребителем, – это кошмарный перевертыш американской мечты. Подземное изобилие предметов роскоши и комфорта, маленькое царство из железобетона и стали, обеспечивающее выживание индивида и его семьи в условиях распада мира.
«Зарыв голову в песок, – сказал мне Вичино, – ты не спасешь свою задницу: она торчит наружу».
По его словам, он перефразировал Айн Рэнд[39]. Я полагаю, он имел в виду, что отказ от покупки прибежища означал нежелание взглянуть в лицо реальности этого мира. Такой образ я счел нелогичным – странная аналогия, учитывая то, за что он сам ратовал. Насколько я его понимал, его философия, скорее, сводилась к тому, что нет смысла зарывать голову в песок, если вместе с ней не зарыть и задницу.