Марк Максим – Шах и мат (страница 43)
– Любовник?
Вдова Брагина вскочила, задев при этом Беркута:
– Вон! Если вы явились меня оскорблять… Я…
Она заплакала в кружевной платок, прислонившись к дивану.
– Не плачьте, – сказал снова Беркут. Ни брезгливости, ни сожаления не было в его спокойном голосе.
– Не плачьте, – повторил он, – это мешает допросу, мне некогда утешать вас.
– Вы еще осмеливаетесь…
Что-то мелькнуло в глазах Беркута, его голос стал жестче:
– Послушайте, перестаньте наконец… У меня серьезное дело… Сядьте и отвечайте серьезно…
– Не хочу…
– Вы не ребенок.
– Все равно…
– Я – не ваш любовник, чтобы выносить ваши капризы.
Из-под платка раздался заглушенный смех:
– Тем приятнее…
Папироса сломалась в сжатых пальцах Беркута. Он наклонился вперед:
– Если вы сейчас же не бросите этих штук, я вынужден буду позвонить по телефону…
Из-под кружевного платка показалось розовое лицо:
– Куда?
Он шепотом сказал короткое трехсложное слово.
Мгновение они смотрели в глаза друг другу. Затем, сев, она сказала спокойным тоном:
– Спрашивайте…
– Так лучше, – пробормотал Беркут. Он мельком отметил стоявший в глубине несгораемый шкаф, выдвинутый ящик письменного стола и лежавший на столе портфель.
Ровным и спокойным голосом он задал ей еще десять вопросов, каждый аккуратно отмечая в записной книжке. Затем так же спокойно приподнялся и сказал:
– Вы обязуетесь никуда не уезжать, не предупредив меня об этом. Мой телефон 5–67–89. Если я узнаю, что вы уехали, вам же будет хуже…
Кружевной платок к концу разговора превратился в лохмотья. Его беспощадно теребили узкие пальцы с заостренными отлакированными ногтями. Анна Ивановна Брагина покорно сказала:
– Хорошо…
– Еще один последний вопрос: кто он, этот ваш любовник?
– Этого я не скажу…
– Вы скажете.
– Нет…
– Вы скажете.
Рука Беркута сжала узкие розовые пальцы.
– Пустите, мне больно…
– Ну?
Шепотом она сказала:
– Инженер Вельс, технический советник английской миссии.
– Благодарю вас, – сказал Беркут, выпуская руку.
Он поднялся и небрежно сказал:
– Я зайду к вам на днях…
Обернувшись на пороге, Беркут добавил:
– Если кто-нибудь узнает о нашем разговоре… Хотя бы этот ваш Вельс… Помните, я не шучу… А жить вам предстоит только один раз…
Она кивнула головой.
Спускаясь по лестнице, Беркут пробормотал:
– Я так и знал…
Больше он ничего не сказал. Его губы были плотно сжаты, когда он садился в вагон трамвая, глаза смотрели спокойно в лицо кондуктору, когда он ровным голосом сказал:
– Две станции…
Глава IV. Две пары глаз плюс один браунинг
Беркут вернулся поздно ночью домой. Он плотно запер дверь, внимательно осмотрел замок: все было в порядке. Положив перед собой на стол вынутый из кармана браунинг, Беркут сел к столу и вынул из кармана крошечный сверток, тщательно завернутый в бумагу. Закурив папиросу, он бережно развернул сверток и положил на стол прядь рыжих волос, вынутую из бумаги.
Серые глаза Беркута внимательно и неподвижно уставились на прядь волос.
– Рыжие, – сказал он вполголоса.
Затем, хлопнув рукой по столу, повторил:
– Рыжие…
Откинувшись назад, он ярко припомнил лицо сгоревшего друга, лицо инженера Брагина:
– Высокого роста, сухой, с неукротимой волей к работе и творчеству…
Что-то вроде нежности заблестело в глазах Беркута. Затем они сразу стали снова холодными и твердыми: он взглянул на прядь волос и снова припомнил:
– Глаза – темно-карие… Волосы – черные, как смоль, причесанные назад…
Снова удар кулаком по столу, от удара рыжая прядь подпрыгнула.
– Черные, как смоль… Черные, как смоль…
Пять минут Беркут неподвижно сидел, устремив свой взгляд на рыжую прядь обыкновенных волос, очевидно, очень его занимавшую. Затем он бережно завернул ее в бумагу, запер в ящик письменного стола, разделся и лег в постель, не забыв проверить браунинг, который он положил под подушку.
Свет погас, но в темноте еще долго светилась папироса.
Беркут молча курил и думал…
Утро застало Беркута в парикмахерской на Мясницкой. Он брился, оживленно беседовал с парикмахером о клиентуре, о делах, о налогах. Затем ушел.
Через час его можно было видеть в парикмахерской на Дмитровке. На этот раз он стригся, но беседовал так же оживленно.
В этот день Беркута можно было видеть во всех парикмахерских Москвы, вплоть до самых неказистых. Можно было подумать, что он изучал парикмахерское дело. Еще через день он посетил парикмахерские, расположенные за Москвой-рекой. Повсюду он вел оживленные разговоры, стригся, брился, маникюрил ногти, подстригал усы, затем сбрил их совершенно. В одной парикмахерской он заказал парик, в другой – просто просил освежить лицо одеколоном.