Марк Ланге – «УДОБНАЯ» (страница 5)

Никогда не была так близко. Только видела издалека — когда заходила, проходила мимо, когда Сергей сидел на пассажирском. Старалась не смотреть. Старалась не замечать.

Сейчас стояла в полуметре. Смотрела.

Айрис смотрела прямо перед собой. Глаза небесно-голубые, без единого лопнувшего сосудика, без малейшей тени усталости или эмоции. Ресницы длинные, густые, загнутые идеальной дугой — как будто их только что приклеили. Губы чуть приоткрыты в вежливой, нейтральной улыбке — ни трещинки, ни шелушинки, ни намёка на дыхание.

От Айрис не пахло ничем. Ни потом, ни кремом, ни духами, ни даже тем едва уловимым теплом нагретого пластика, которое бывает у работающей техники. Просто отсутствие запаха — как будто воздух вокруг неё был стерильным, вычищенным до нуля.

Кожа под лампой не блестела и не отражала свет. Она его поглощала — матовая, ровная, без единой поры, без малейшего блика. Свет падал на неё и исчез, как в чёрной дыре.

Ольга наклонилась чуть ближе.

Глаза Айрис не дрогнули. Радужка чёткая, зрачок идеально круглый, но вблизи становилось видно: в них нет отражения. Ни окна, ни лампы, ни её собственного лица. Только пустота — глубокая, абсолютная, бездонная. Как будто за этими глазами ничего нет. Только код, который смотрит наружу, но не видит.

Ольга невольно сравнила: в её собственных глазах всегда было что-то — усталость, блики лампы, отражение комнаты, слёзы, которые вот-вот выступят. В глазах Айрис — ничего. Только идеальная пустота.

— Ты знаешь, кто я? — спросила Ольга.

— Да, — сказала Айрис. — Ты — его жена.

— Бывшая.

Пауза. Короткая.

— Для него — да, — сказала Айрис. — Для системы — нет. Документы не поданы. В базе ты супруга, статус — раздельное проживание, брак не расторгнут.

Взгляд Ольги скользнул по коже без пор. По бровям — ни волосинки. По губам — безупречным.

— Он тебя любит? — спросила Ольга.

Айрис моргнула. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись с гидравлической плавностью.

— Я не знаю, — сказала Айрис. — Что такое «любовь»?

Ольга не ответила.

Повернулась. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать без света.

В квартире тихо. Гудел холодильник — ровно, монотонно. Где-то в стенах журчала вода — равнодушная ко всему.

Ольга сидела в темноте. Смотрела на руки.

Шрам белел — тонкая ниточка, соединяющая с жизнью, где резала картошку, Сергей показывал смешное видео, они смеялись, кровь капала на доску, и это не было страшно — потому что он был рядом.

Теперь он рядом с другой.

Которая никогда не порежется.

Которая никогда не состарится.

Которая никогда не попросит купить хлеб.

Ольга сжала пальцы в кулак. Шрам натянулся, побелел сильнее.

Разжала.

Шрам остался.

Никуда не делся.

Живой.

ГЛАВА 3. ИДЕАЛЬНАЯ КОЖА

Ольга лежала на кушетке и смотрела в потолок.

Потолок был белый, ровный, без единой трещинки — как в операционной, как в морге, как в демонстрационном зале «Нейросинтеза», где за толстым стеклом стояли они: идеальные, без пор, без изъянов, с кожей, которая не старела и не краснела. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, усыпляюще. Пахло спиртом, чем-то сладковатым — дорогой косметикой, которая обещает невозможное, и едва уловимым нагретым металлом от аппаратуры.

— Расслабьте плечи. Будет немного щипать.

Голос у девушки был молодой, звонкий, без тени усталости. Мастер стояла над кушеткой, склонив голову, и рассматривала лицо Ольги с тем же отстранённым вниманием, с каким смотрят на подержанный автомобиль перед капремонтом. Её собственная кожа была безупречна — ни поры, ни волоска, ни намёка на неровность. Восковая. Кукольная. Мёртвая.

Ольга закрыла глаза.

Первый удар лазера пришёлся на левую скулу — резкий, горячий, как укус осы. Ольга вздрогнула, но не вскрикнула. Тридцать семь лет. Бухгалтер. Двое детей. Муж, который в прошлом месяце сказал: «Ты всё равно красивая, просто… ну, следы времени». Ольга не спросила, что он имел в виду. Записалась в салон на следующий день.

— У вас ещё хорошая база. Коллаген неплохо держится. После трёх процедур будет как у «Айрис-2», честное слово.

Ольга промолчала.

Взгляд Ольги упёрся в потолок, и она вспоминала, как в двадцать лет ненавидела свои веснушки. Они высыпали каждую весну — рыжие, наглые, неистребимые. Ольга пробовала лимонный сок — кислота стягивала кожу, оставляла красные пятна, но веснушки возвращались через неделю, ещё ярче. Пробовала отбеливающий крем — он помогал, но пах больницей, и мать ворчала: «Хватит травить себя, дурочка». Пробовала тональный крем самой плотной текстуры — он забивал поры, к вечеру лицо становилось похоже на плохо заштукатуренную стену, а в складках скапливались катышки.

— Не трогай, — говорила мать. — Это ангелы поцеловали. Умрёшь — сосчитать не успеешь, сколько их было.

Ольга не верила. Какие ангелы, какой счёт? Веснушки были предательством — они выдавали её с головой, кричали на весь пляж: «Смотрите, она простояла под солнцем лишних двадцать минут, у неё кожа дурацкая, северная, неженка». Ольга ненавидела их тихо, упорно, с той яростной настойчивостью, с какой ненавидят то, что невозможно исправить.

Сейчас Ольга лежала под лазером, и мастер выжигала капиллярную сетку на её щеках — тонкие красные ниточки, которые Ольга впервые заметила год назад, когда накладывала макияж и вдруг увидела в зеркале чужую, старую женщину.

Вжик. Вжик. Вжик.

Каждый удар оставлял крошечный белый ожог, который через час превратится в корочку, а через неделю — в ровный, чистый, стерильный участок эпидермиса. Без сосудиков. Без пигмента. Без памяти о том, что здесь когда-то было.

— Терпимо?

— Да. — Ольга врала.

***

Когда Ольге было десять, мать водила её в поликлинику смотреть на новорождённых.

Они стояли у стеклянного окна, за которым в одинаковых пластиковых коробках лежали красные, сморщенные существа с зажмуренными глазами и крошечными кулачками. Некоторые были покрыты светлым пушком, у некоторых на лбу проступала шелуха, у одного — тёмное родимое пятно на полщеки, почти чёрное, неправильной формы.

— Красивые, — сказала мать. — Божьи одуванчики.

— У этого пятно. Страшное.

Взгляд матери долго, странно смотрел на неё.

— Это не пятно. Это отметина. Значит, особенный.

— Особенным быть плохо. Дразнятся.

— Дразнятся всегда, — сказала мать. — С отметиной или без. А особенные — они потом самых лучших жён находят.

Ольга не поверила. Она вообще перестала верить матери где-то в четырнадцать, когда веснушки покрыли её лицо сплошным рыжим панцирем, а мать сказала: «Красота не в коже, дурочка». Красота была в коже. Красота была в гладкой, чистой, без единого пятнышка поверхности. Красота была в девушках из журналов, у которых не было пор.

Ольга нашла мужчину без отметин. С идеальной, ровной кожей, которая не краснела на морозе и не покрывалась сыпью от шоколада. Сергей не дразнился. Он вообще редко замечал её лицо — смотрел сквозь, мимо, в телефон. Но Ольга думала: это ничего. Главное — без отметин. Главное — нормальный.

А потом Сергей купил ту, у которой не было даже пор.

***

— Филлеры ставить будем? У вас носогубка уже намечается.

Ольга молчала. Взгляд Ольги снова упёрся в потолок — белый, ровный, без единой трещинки. Она думала о том, что за двадцать семь лет так и не сосчитала свои веснушки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».