Марк Грегсон – Среди змеев (страница 74)

– Я не это имел в виду, – спешу поправиться. – Просто… мне нужно время, чтобы разобраться с этим по-своему.

Брайс пристально смотрит на меня, скрестив на груди руки.

– Брайс, – твердо произношу я. – Мне это очень нужно.

Она вроде бы хочет возразить, но, так ничего не сказав, разворачивается и уходит. Однако, остановившись у самого люка, бросает:

– Тебя будет не хватать.

О, как же внутри все сжимается. Веду себя порой как откровенная сволочь, но чувство такое, будто я заперт в комнате и на меня медленно опускается потолок. Надо просто подышать. Проветриться и разобраться в себе. Может, если бы я был жестоким и бессердечным человеком – таким же, как дядя, – то тридцать жертв ничего бы для меня не значили.

Однако мать учила быть лучше этого мира.

Я снова слышу ее голос, который твердит: «Иногда ты должен делать то, на что не решатся другие, ведь ты сильный и добрый».

В бинокль с борта «Смелого» за мной наблюдает солдат Стражи. Недовольный такой назойливостью, я разворачиваюсь к люку. Спускаюсь в него и, гремя подошвами о палубу, иду по темному коридору. Слышу эхо голосов: вся команда сейчас на камбузе – стуча вилками и ножами по тарелкам, мои люди переговариваются вполголоса.

Тянет пойти на камбуз, присоединиться к тем, кто вдохновляет меня и придает сил. Однако стоит сделать шаг в сторону столовой, и перед мысленным взором возникает изувеченное тело Кирси, потом раздавленный «Отважный», падающий Холмстэд, сгоревший от удара током Дрейк, Громила, который уходит на другой корабль, даже не попрощавшись.

Чувство вины душит меня, от него не уйти. И тогда я сворачиваю налево, прочь от камбуза. Шаги эхом отдаются от стенок пустого, тихого коридора и пропадают во тьме, где не светят кристаллы.

Войдя в капитанскую каюту, запираюсь и гашу свой камень. Вслушиваясь в вой ветра за иллюминатором, спиной приваливаюсь к двери и сползаю на пол.

Я просто сижу. Сам не знаю, как долго.

Голос матери возвращается, хоть уже и не такой четкий. Я словно забываю, как он должен звучать. Забываю саму маму. «Никогда не хорони свои чувства, Конрад», – говорит она мне.

Сидя на холодном полу, я вспоминаю период из детства, когда тайно начал драться в Низинной бойцовой яме на Холмстэде. Я пошел на это ради матери, ведь день ото дня ей становилось все хуже. Формально четырнадцать лет – слишком юный возраст для дуэлей, но распорядители закрывали на это глаза: главное, чтобы я дрался, а бои приносили деньги.

Всякий раз, как мама засыпала, я, прихватив отцовскую трость, вылезал из таверны Макгилла через слуховое окно на чердаке. Спустя три недели боев удалось заработать на лекарство. О, как я был воодушевлен! Мое сердце пело от радости, и я летел домой по переулкам с удвоенной прытью. А когда приносил маме лекарство, она становилась прежней, как в былые времена: улыбалась, смеялась.

Эти лекарства только облегчали симптомы. Излечить маму от легочной гнили они не могли. Впрочем, уже то, что мама хотя бы на время становилась прежней, очень радовало.

К несчастью, однажды на пути к таверне, в темном переулке, меня перехватили трое здоровенных уродливых гадов.

Атвуды.

Кажется, в ту ночь была годовщина памятной дуэли, на которой мой прадед по отцовской линии убил в поединке Стефана из Атвудов. И вот эти мрази решили на мне отыграться, отомстить за честь рода.

Завязалась драка. Земля обагрилась, а я остался лежать и скулить в переулке. Один из Атвудов взял меня за волосы на затылке, но я изловчился, ударил его концом трости в пах. И когда он, ошеломленный, разжал руку, я бросился наутек. Бежал, несмотря на рану на голове, несмотря на боль в легких. Бежал, оставив позади раздавленную ампулу с лекарством.

Мне удалось от них оторваться.

Забравшись на чердак таверны, я спрятал отцовскую трость в углу. Потом, морщась от боли, подсел к огоньку в очаге.

Оказалось, мать ждала меня.

– Где ты был? Что случилось?

– Нигде. Ничего.

Я скривился, держась за руку, и улегся спать у тлеющих углей.

– Не поступай со мной так, – велела мать. – У тебя кровь, и ты хватаешься за руку, будто она сломана. Говори.

Даже легочная гниль не ослабила ее духа. Во всяком случае, тогда у матери еще оставались силы. Встав со своей ветхой кровати, она присела передо мной на корточки, закрыла собой рыжий свет углей.

Костлявыми пальцами взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. Белые пряди, лишенные прежнего лоска, ниспадали ей на худые плечи, однако взгляд был пламенным и властным.

– Говори, – резко потребовала мать. – Живо.

– Мама…

– Я не лотчера растила, – раздраженно проговорила она. – Неужели ты настолько слаб, что не можешь открыть правду родной матери?

Отец рассказывал о силе взгляда, мол, отвернуться, потупиться – значит сдаться. Проявить слабость. Но когда я посмотрел матери в глаза, то понял, что больше не смогу держать в себе правду.

Опустив плечи, я уступил, сломался, будто хрупкое стекло, что, разбившись, рассыпается осколками по полу.

– Я все потерял. Твое лекарство пропало.

Мама коснулась моей руки. Нежно и одновременно твердо.

Я все ей объяснил. Покраснев и заливаясь слезами, избитый и раненый – душевно и физически, – рассказал, как у меня украли первую за несколько месяцев победу. А все из-за родовой вражды, к которой я не имел никакого отношения.

Мама взяла меня за плечи и, притянув к себе, обняла:

– Никогда не хорони свои чувства, Конрад. Иначе они отравят тебя изнутри. Сядь. Взгляни на меня.

Я утер нос грязным рукавом и сел.

– Этот мир утверждает, будто бы ты должен скрывать свои чувства, потому что они ослабляют тебя. – В ее глазах пылал огонь. – Он ошибается.

– Но, мама…

– Послушай, Конрад. Злиться – это нормально. Грустить – тоже. Нормально показывать людям, что ты что-то чувствуешь. Обещай, Конрад, впредь говорить со мной. Дай слово.

– Мама…

– Обещай, – резким тоном потребовала она.

И тогда я дал слово – одно из многих, которые потом нарушил. Как, например, в ту ночь, когда отправился за Эллой, оставив маму – прямо перед нападением горгантавнов, – чтобы больше никогда не увидеть ее в живых.

Я сидел, опустив голову на руки, но вот сейчас поднимаю ее. Матери нет, однако ее тепло окружает меня, придает сил. Велит подняться и взглянуть в лицо своим неудачам.

Я не лотчер.

Еще на Венаторе мастер Коко предупреждала, что я не смогу быть лидером, если буду оглядываться назад. Потери – обычное дело для нашего цеха. Дядя говорил нечто похожее. Кирси чувство вины не давало вести за собой экипаж. Возможно, все они правы. И мама тоже была права. Лучше пойти к друзьям, обрести силу в тех, кто мне дорог.

Мертвых я никогда не забуду. Им – вечная память, а я должен позволить себе быть человеком и чувствовать.

Медленно встаю и направляюсь к столу. Сейчас мне надо сделать кое-что для себя, а после я смогу смотреть вперед.

Из стопки документов на столе достаю путевой лист «Отважного» и перечитываю имена: Адель из Робинов, Синтия из Хизеров, Александр де Жорж… Провожу пальцами по этим строчкам, словно надеясь узнать что-то о павших.

Закончив, достаю из стола конверты и составляю письма. Пишу долго, так что рука начинает болеть. Закончив с «Отважным», связываюсь с остальными кораблями. Запрашиваю имена погибших, а потом пишу дальше.

Что для меня эти тридцать имен? Тридцать смертей, и все – на моей совести. Однако для меня это не просто число и не напрасная жертва. Сжимая в руке ключ Брона, я говорю себе: победой мы воздадим почести ушедшим товарищам.

Запечатав последний конверт, иду прямиком на камбуз. Не уверен, правда, остался ли там еще кто-то. С тех пор как мои люди сели за стол, прошло больше часа. Так долго меня ждать не стали бы, верно? Может, они сейчас в другой каюте? В комнате отдыха? Или разбрелись по постелям? Однако проверить не помешает.

Войдя, я едва не расплываюсь в улыбке от облегчения. Команда никуда не ушла, однако на камбузе тихо и неуютно. Китон с Родериком стоят в углу и о чем-то шепчутся. Брайс – у иллюминатора, смотрит на пурпурное ночное небо. Элла хрустит печеньем, обсуждая с Есенией рулевые струны. Отто прилег на лавку и видит десятый сон.

– Капитан! – вскакивает из-за стола Арика.

Все разом оборачиваются. Китон, выдохнув, бежит ко мне и обнимает в попытке утешить:

– Я так за тебя переживала.

Арика идет к плите:

– Голоден, капитан? Спорим, еще как. Давай я тебе еды подогрею. Я тут наготовила…

Остальные тоже подходят. На их лицах – радость. Но разве им не положено злиться за то, что меня так долго не было?

– Арика приготовила настоящий пир, достойный Дня отбора, – говорит Родерик. – Мясо горгантавна в медовой глазури.

Брайс пристально смотрит на меня, скрестив на груди руки: