Марк Грегсон – Среди змеев (страница 31)

– Как завершилась дуэль? – тихо спрашивает Элла.

Прочистив горло, я смаргиваю подступившие было слезы.

– Казалось, отец завладел инициативой, совершая выпад за выпадом, но мама ловко уклонялась. А потом внезапно перешла в нападение.

Элла изумленно открывает рот.

– Отец сам не поверил. И оступился. Мама всегда была за милосердие, но тогда в глазах ее читался триумф. Не дав отцу откатиться в сторону, она взвыла диким зверем и в прыжке ударила его прямо в грудь.

Пораженная, Элла молча смотрит на меня. Пытается, видимо, вообразить сцену. Ошеломительный момент, когда отец потерпел поражение.

– Как он потом поступил? Уверена, ушел, рассердившись, как маленький ребенок.

Я качаю головой:

– Он ее поздравил. И поцеловал.

– Что?

– Отец любил маму, Элла. После боя он взял ее за руку и вместе они пошли прочь. Двинулись под сенью цветущих деревьев к зеленому лабиринту. Смеясь и прижимаясь друг к другу.

– А дальше?

– Элла, когда родители вот так смотрели друг на друга, ходить за ними не следовало.

Она таращится на меня, одновременно понимая и не понимая, о чем речь.

Затем резко встает и, поблагодарив за историю, направляется к двери. На мгновение останавливается у порога, но… она же Урвин, до мозга костей. Поэтому на сей раз выходит, даже не обернувшись.

Северные небеса суровы, и мое дыхание вырывается изо рта паром. Китон, закончив с настройками двигателя, поднимается на палубу. Она надела очки, обмотала лицо шарфом и накинула сразу несколько курток, сделавшись под всеми этими слоями одежды почти такой же коренастой, как Родерик.

– Глянь на себя, гриб-дождевик! – смеется Громила. Сам он даже куртку не надел – напротив, закатал рукава формы. – В такую погоду только купальник носить.

Над палубой проносится очередной порыв ледяного ветра, и Китон вздрагивает.

– Похоже, зря я вызвалась добровольцем и встала у руля.

– Эх ты, лотчер! – еще громче смеется Громила.

Китон энергично показывает ему средние пальцы на обеих руках, а потом надевает рулевые кольца. Стоит нам тронуться, и я спускаюсь под палубу. Надо проведать Брайс. Пройдя по коридору, останавливаюсь возле двери ее каюты.

Подняв руку, замираю, успокаиваю дыхание и, наконец, стучусь.

– Кто там? – хрипло спрашивает Брайс.

– Конрад.

– Входи, – после паузы разрешает она.

Войдя, с изумлением застаю ее на койке. Она лежит, свернувшись клубком. По бледному лицу стекает пот.

– Брайс? – зову, кинувшись к ней.

Она дрожит, подтянув одеяло к подбородку. Подбегаю к шкафу и достаю из него с верхней полки запасное одеяло, заворачиваю в него Брайс.

– Брайс, ты вся горишь.

– Я… я пыталась его вырезать.

– Что вырезать?

Она поворачивается ко мне затылком, показывая кровоточащую рану.

– Брайс! – похолодев, вскрикиваю я.

– Не… не вышло закончить. Помоги мне.

– Что? Нет. Ни за что!

– Конрад. – Она впивается в меня взглядом. – Я больше никому не могу этого доверить. Пожалуйста.

– Я же ни черта не смыслю в хирургии. – Мне больно видеть ее такой. Понизив голос, говорю: – Не хочу поранить тебя. Может, Арика…

– Нет. Ты.

У меня по рукам пробегают мурашки. Глядя на Брайс, съежившуюся, слабую и поразительно непохожую на ту сильную девушку, которую я всегда знал, вспоминаю ночи, когда мать кашляла, кутаясь в протертые одеяла. Когда ее рвало мне на грудь черной слизью.

– Конрад… прошу тебя.

Горло сжимается, но я все же киваю:

– Ладно, Брайс. Хорошо.

Она издает облегченный вздох, и я беру ее на руки вместе с одеялами. Легкая, она утыкается носом мне в грудь.

По темному коридору несу Брайс в сторону лазарета.

– Твое с-сердце, – произносит она, стуча зубами. – Так колотится.

– Я же напуган.

– Т-ты ничего не боишься.

Нет, сейчас я напуган сильнее, чем когда спрыгнул за борт корабля, чтобы сразиться с горгантавном пятого класса. Почти так же напуган, как в ту ночь, когда чудовища напали на Холмстэд и моя мама погибла. Брайс я знаю не так хорошо, как хотелось бы, но от мысли, что я больше не увижу ее, не услышу ее голос, что ее не будет рядом, кровь стынет в жилах.

Входим в лазарет, и я кладу ее на койку.

– Надо было держать тебя здесь, – говорю.

– Мне нужно окно, – возражает она, – чтобы с-смотреть на небо. И еще я думала поработать над портретом брата. Хотела видеть его лицо.

– Может, дать тебе лекарство? – предлагаю.

– Они почти закончились. К тому же мы об… обрываем связь симбиона. Я должна быть в сознании, начеку.

– Так ты… все будешь чувствовать?

– Да, – говорит Брайс, схватив меня за руку.

Я беру скальпель. По спине волнами пробегают мурашки. Стуча зубами, Брайс велит сделать надрез у основания шеи, где уже начала ковырять сама. Она не смогла достать симбион, только повредила его.

– Он не умрет, – говорит Брайс. – Мы просто отсечем хвост, через который он транслирует сигнал. Без хвоста симбион не обнаружить.

– Симбиону будет больно?

– Он не чувствует боли. – Помолчав, она добавляет: – Зато я – да.

– Брайс… я правда сомневаюсь, что…

Она снова порывисто стискивает мою руку.

Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы успокоиться. Говорю себе: я должен помочь Брайс, даже если это значит причинить ей невыносимую боль. И вот я, тяжело сглотнув, подношу скальпель к основанию ее шеи. Осторожно пронзаю плоть.

Черт, ее так и колотит. Она судорожно хватается за прутья в изголовье койки. У меня все плывет перед глазами. Брайс шипит от боли, но меня не останавливает. Забывая дышать, ввожу скальпель глубже, пока он не упирается во что-то твердое.

– Это оно, – дрожа, говорит Брайс. Ее кожа покрыта испариной. – Режь поперек, живее.

Резко вдохнув, задерживаю дыхание. Меня уже тошнит, но я крепче сжимаю скальпель в руке, стискиваю зубы и делаю быстрое режущее движение.