Марк Грегсон – Край неба (страница 87)

– Не стану я служить под Урвином.

Сказав так, Громила уходит.

Мы прибыли по координатам Эллы, и, как только нужный остров выныривает из-за облаков, мое сердце сковывает застарелым страхом. Дядя не говорил, что держит мою сестру именно тут! Крыса поганая! Вечно эти его испытания и необходимость доказывать силу.

– Что это за место? – спрашивает Брайс, оглядывая поросшие джунглями холмы.

– Здесь, – говорю, стиснув зубы, – я сожрал провлона.

У нее отвисает челюсть.

– Давай к острову! – приказываю, обернувшись к Элдону. – Быстрее!

Мы проносимся мимо лодочки, что мерцает в ночи звездой. В ней кто-то спит. Видимо, человек дяди, присматривает за Эллой и готовится забрать ее, когда она себя проявит.

Наконец я спускаюсь по веревочной лестнице, спрыгиваю на раскисшую землю темных джунглей.

Команда следит сверху. Некоторые просились со мной, но рисковать ими я не могу. Только не ради глупых обрядов посвящения Урвинов. С собой я прихватил трость и автомушкет.

Это мой путь.

И вот я отправляюсь на поиски.

Сердце бешено колотится при виде окутанных мраком зарослей. Отмахиваясь от москитов, пробираясь через подлесок, я сознаю, что совершено забыл, как здесь шумно: перекрикиваются животные, жужжат насекомые, раскачиваются на ветру ветки.

Единственный источник света – белый кристалл под стволом автомушкета.

Под пологом деревьев тьма обволакивает меня, словно живая. Она здесь повсюду. У меня встают дыбом волосы на шее от постоянного страха, что в любой миг из-за дерева покажется пара золотых глаз или вырвется громоподобный рык из могучей груди провлона.

Если день принадлежит людям, то ночь – это его пора.

Света кристалла хватает, чтобы не запнуться о какой-нибудь камень, но я слежу только за чащей и глаз не опущу, сколько бы ни отвлекали прочие чувства. Не позволю ослабить мою бдительность, ведь нечто на этом острове заново вселяет в меня ощущение беззащитности, переносит обратно в детство. Я вернулся в сердце кошмарного и безжалостного места, в котором когда-то утратил детскую наивность.

Внезапно в сознание врезается образ растерзанной Эллы. Он такой реальный, что даже от воображаемых криков сестренки у меня по спине пробегает холод.

Срываюсь на бег и не останавливаюсь, пока под ногами у меня не начинает чавкать. По земле тянутся длинные влажные полосы.

Следы крови.

Чувствуя, как холодеет в груди, я вскидываю мушкет с кристаллом, оглядываю кусты и деревья вокруг. Неподалеку на сломанных ветках висит клок волос, словно обозначая место яростной драки.

Меня начинает тошнить.

Я иду по следу – по земле явно кого-то тащили, – протиснувшись меж двух деревьев. Скользкими от пота руками сжимаю мушкет. Испарина градом стекает по лбу.

Элла не мертва, просто не могла тут погибнуть. Я же обещал, что буду защищать ее от всякой беды! Однако, забравшись на гребень и глянув за его край, замечаю за неровными камнями какое-то золотистое свечение. Огонь? Уловив запах дыма, чувствую проблеск надежды. Да, это костер!

Спускаюсь с холма и, отодвинув в сторону ветку, правда вижу стоянку.

Под навесом из веток устроена лежанка: листья да палки. Земля у костра расчищена от мусора. На пальмовом листе разложен ровный ряд инструментов, смастеренных из заостренных камней.

У огня сидит фигура, юная девушка: босая, с окровавленными руками, подбородок у нее вымазан в жире. Волосы – кудрявые, белокурые, а глаза – темно-зеленые. Расколов о булыжник кость, она высасывает из нее мягкий мозг.

Рядом с дерева свисает серебристая туша.

Я после схватки с провлоном был изнурен, но у этой девушки щеки не ввалились и глаза не запали. Да и кожа у нее не покрыта коркой запекшейся грязи. Она обустроилась в джунглях так, как у меня не вышло.

Я не заметил веточку под ногами, и она с хрустом ломается. Элла тут же вскидывает голову и инстинктивно берется за один из острых камней. Судя по взгляду, она сейчас швырнет мне его в голову. Дядин яд пропитал ее до самого нутра. Превратил в хищницу.

Впрочем, сестренка, похоже, признала меня: хмурое выражение на ее лице сменяется улыбкой.

Элла молчалива.

Вернувшись к кораблю и взобравшись по лестнице, мы устраиваемся на палубе под звездами. Черты матери живут в Элле, в ее белых кудрях и ямочках на щеках. При взгляде на нее у меня от ностальгии сжимается сердце.

– Я снова Урвин, – говорю.

Сестра молчит, но по ее взгляду видно, как она что-то прикидывает в уме. Возможно, поняла: она больше не первая в очереди на наследование; и в это мгновение ее глазами на меня смотрит дядя. Мы сидим, скованные неловкостью, не знаем, что делать или что говорить. Однако я не могу позволить Элле волноваться из-за моего статуса, только не сейчас, когда мы наконец воссоединились. Пусть она и пропитана дядиным ядом. Как же иначе? Ей было всего шесть, когда ее украли.

– Это, – говорю, отстегивая от пояса белую трость, которую прихватил с собой на остров, – принадлежало матери. Думаю, она собиралась передать оружие тебе.

Бросаю Элле трость, и сестра с легкостью ловит ее на лету. Крутит на пальцах. Потом нежно гладит трещины на поверхности. Она практиковалась в фехтовании. Дядя должен был сам ее обучать.

Взгляд Эллы останавливается на набалдашнике в виде черного оленя. Потом она тихо и отчетливо произносит:

– Дядя не говорил, что у матери была дуэльная трость.

– Помнишь, как мать с отцом тренировались на площади Урвин?

Она прикусывает губу, а потом качает головой. Ясно, с тех пор миновала половина ее жизни.

У меня так много вопросов: пыталась ли она связаться со мной? Тосковала ли? Что помнит о матери? Об отце? Однако прямо сейчас донимать ее неохота.

Элла сует подарок мне в руки:

– Я Урвин. Это не для меня.

Однако я возвращаю ей трость:

– Ты тоже часть матери, Элла.

Она опускает взгляд на наследство, и глаза у нее загораются. Когда я вломился в поместье и проник в ее комнату, то увидел там целую стену, увешанную тренировочными тростями. Настоящую дядя пока что не дал. Элла еще «не заслужила» такую.

– Дядя бы не одобрил, – говорит она.

О, я бы многое мог рассказать ей о дяде, но, словно вживую, слышу мамин голос: она шепотом просит меня быть терпеливым. Если сейчас надавить, Элла может закрыться.

– Тогда это будет наш с тобой секрет, – говорю.

Сестра отворачивается и некоторое время рассматривает мой корабль. Возможно, у нее самой имеется куча вопросов: например, как мне удалось возвыситься? А судя по тому, что у нее на рукаве нет запонки-коммуникатора, она, скорее всего, и не знает о дядином воцарении.

Я снова протягиваю ей трость. Пусть возьмет. Пусть покажет, что надежда еще есть. Что дядин яд не растлил ее.

Наконец Элла, прикусив губу, хватает оружие. И когда она касается трещин, истории матери, у меня теплеет на сердце.

Надежда есть.

Да, надежда есть.

– А еще, – говорю, снимая с шею кулон и протягивая его Элле, – вот это. Я прихватил его… когда хотел забрать тебя из поместья Урвинов.

Бросив недолгий взгляд на золотое украшение, потом на меня, Элла забирает и этот, второй подарок. И когда она вешает его себе на шею, мы впервые за долгое время вновь становимся едины.

Как будто все в порядке.

Больше я не нарушу данного ей обещания.

Команда выходит ее поприветствовать. Все, кроме Громилы. Но это, наверное, даже к лучшему, ведь если к кому Элла и прониклась бы ненавистью с ходу, так это к одному из Атвудов.

Родерик смеется, глядя на нее:

– Да это же маленькая девчачья версия Конрада!

Элла бросает на него сердитый взгляд.

– Нет, – говорит Брайс, – как по мне, она круче.

Вот теперь Элла улыбается.