Марк Грегсон – Край неба (страница 47)

Шесть метров.

Три метра.

Полтора.

Давай же, Конрад, кусок дерьма ты крачьего. Все у тебя выйдет. Задержав дыхание, отключаю магниты в подошвах и прыгаю. Оказавшись в воздухе, подгибаю ноги, но пятками все равно задеваю чешуйки и лечу кубарем. Падаю прямо на твердый металл спины горгантавна. Вскрикиваю от боли. Перед глазами плывет.

Приподнимаюсь, включаю ботинки и, хромая, иду к гребню. В груди как будто свинец. Бок пылает от боли. Мышцы в ногах стонут от натуги. Каким-то образом получается перемахнуть через очередную волну. И через третью. Из бока, стекая по ноге, идет кровь.

Колоссальное тело горгантавна гибко разворачивается в сторону «Гладиана». У меня внутри все сжимается. Нет. Он же сейчас проглотит корабль целиком. Змей подбирает хвост, группируется перед броском смерти.

И пусть в горле стоит привкус крови, пусть собственное тело молит меня подождать, я срываюсь, мчусь к голове. Ноги подкашиваются, но останавливаться нельзя. Надо бежать дальше.

Наконец я у края гребня. Его гладкая поверхность спускается к бугристому лбу. Самец пока еще не до конца свил свои кольца.

Съехав по гребню, забираюсь на лоб. И, встав у края, вижу его – огромный глаз, радужку, похожую на золотое кольцо из шипов. Он весит, наверное, как взрослый мужчина. Огромный зрачок сужается, сосредоточившись на мне.

Я навожу на него когтепушку. Замечаю во взгляде чудовища страх. Это король всех хищников неба, но я убью его. Плюнув в глаз этой сволочи, жму на холодный крюк спуска. С омерзительным чавкающим звуком шип пробивает студенистую роговицу.

Крик самца пробирает до самых костей.

Зверь извивается. Однако подошвы крепко примагничены к его лбу; цепь, что тянется от моей руки, туго натянута, и потому я стою твердо. Подаюсь назад и снова жму на спуск. Когтепушка завывает, тянет вперед, ремешки режут предплечье. Но я не уступаю, не сдаюсь. Не дышу. Лицо красное и горит. Мускулы вот-вот лопнут.

С отвратительным хлопком крюк вырывает глаз из глазницы. В лицо бьет фонтан белой крови. От привкуса железа становится тошно. Поскользнувшись, падаю на бок. Гигантский глаз, чуть не оторвав мне руку, тянет вниз.

– Ух-х!

Я соскальзываю с гребня, вот-вот полечу в открытое небо. Черт. Черт! Левой рукой пытаюсь отстегнуть ремешки когтепушки с запястья правой. Они впиваются в кожу. Тогда я в отчаянии пробую просто сорвать пушку. Тем временем край все ближе. Меня мутит. Неожиданно ремешки сами слетают с руки, попутно выдрав волосы, и оружие ухает вниз следом за глазом.

Кричу от боли. Зато я живой. Живой!

Самец и сам верещит, мотает мордой из стороны в сторону, сбитый с толку и охваченный болью. Я подползаю к пустой глазнице. Из-за пазухи разорванной куртки достаю последний сюрприз. Уменьшенную версию разрывной бочки, размером с палец. Сам изготовил.

Сделав вдох, трясу ее, пока она не начинает злобно гудеть, и погружаю левую руку по самое плечо в горячую плоть, глубоко в череп чудовища.

А потом ползу в сторону.

Едва подошвы примагничиваются к верху гребня, как взрывом меня кидает вперед, перебрасывает через кромку. Я соскальзываю по чешуе. Вовремя вонзаю пальцы под одну из пластинок. От резкого рывка правое плечо вспыхивает болью.

Я выдыхаю и кричу, болтаясь над черными тучами.

Несколько мгновений перевожу дух, превозмогая боль. Потом начинаю взбираться назад, используя магнитные боты, расстояние между пластинками и здоровую руку.

От башки чудища валит дым. Оно издает последний, неровный вздох, и все его тело начинает биться в агонии. Больше он не вращается, вообще не шевелится, только скользит в воздухе.

Добравшись до шипастого гребня, падаю на спину. Меня накрывает волной облегчения, остужая огонь злости в моем грохочущем сердце. Чудом мне удалось не повредить газовый мешок. Зверь провисит в воздухе еще несколько дней.

Под струями дождя, что смывают кровь, я начинаю хихикать. Хотя смеяться мне чертовски больно. Поэтому умолкаю, ощупывая рану в боку, пытаясь остановить кровотечение.

Я слишком быстро слабею.

Дождь утихает, сменяется моросью, и сквозь тучи проглядывает солнце. Такое яркое, что я заслоняю глаза рукой. Пока что мне никуда отсюда не деться. «Гладиан» не в состоянии подобрать меня.

Схватившись за медальон Эллы, я пытаюсь встать, но дрожащая рука падает. Сил во мне не осталось. И я лежу плашмя, изнывая от боли во всем теле. Неужели вот так и умру? Ладно, зато прихватил с собой горгантавна пятого класса.

Внезапно меня накрывает тенью. В небе, заслонив солнце, надо мной завис наш синий корабль-разведчик, и на его борту, перегнувшись через перила ограждения, смеются шестеро ветеранов. Трэвис из Уотерсов вместе с командой ликует и улюлюкает.

Мое сердце наполняется надеждой.

– Это был великий день для твоей семьи, – кричит Трэвис.

Для моей семьи? Какого черта, что он несет?

– Обычно мы не помогаем рекрутам, – продолжает он, – но после того, что ты отчебучил, решили сделать исключение. Такое и большего заслуживает.

Он кивает в сторону сломанного корабля.

Рядом со мной, ударившись концом о чешую, опускается веревка. Если бы не было так больно, я бы посмеялся. Разве похоже, что я в состоянии лезть наверх?

Охотники подбадривают меня, но, увидев наконец, что я превратился в измочаленную, окровавленную тряпку, Трэвис свистом подзывает своего драйщика. В следующую минуту на горгантавна спускается жилистая женщина и встает рядом со мной на колени.

– Капитан, он тяжело ранен, не может двигаться, – передает потом в коммуникатор.

– Рекрута брать на борт запрещают правила. – Трэвис делает паузу. – Но подыхать его здесь я не брошу. Так что мы просто никому ничего не скажем, так ведь?

Корабль-разведчик опускается вровень с тушей и выдвигает трап. По нему сходят двое дюжих охотников. Один осматривает мою рану и, ни словом не предупредив, выдергивает прут.

Бок отзывается невыносимой болью. Из открытой раны ручьем хлещет кровь. Однако ветеран зажимает прокол и вводит шприцем лекарство.

Глаза сами собой закрываются, я то и дело проваливаюсь в забытье. Меня переносят по трапу на борт разведчика, и корабль отходит. В глазах ветеранов – веселое удивление; слышен их смех. Серое небо, проплывая вверху, сыплет моросью; ветер ерошит волосы.

Наконец меня по трапу переносят на борт «Гладиана» и передают на руки самому большому куску крачьего дерьма, какого я знал.

– Нет, – прошу я со стоном. – Только не он.

Разведчик уносится прочь, но ликование ветеранов еще какое-то время разлетается по небу. Пораженная команда «Гладиана» подходит ближе, а я смотрю в свиное рыло парня, что держит меня на руках.

– Вот сволочь, – говорит Громила. – Вот же ты сволочь паршивая! С возвращением, капитан.

– Второй голос! – выкрикивает Китон.

Остальные сохраняют молчание. За них говорят поднятые руки.

Голосуют все, кроме Брайс. Поначалу она только смотрит на меня ошарашенно, но потом все же присоединяется к остальным.

Глава 26

Когда все мышцы ноют, так приятно отлежаться в лазарете на мягкой койке.

К счастью, за день, что прошел после убийства горгантавнов, дырка у меня между ребер зажила. Спасибо лекарствам. Кончиками пальцев провожу по шраму. Неужто я и правда пробежался по спине воздушного змея и сунул гранату ему в глаз? Небывальщина. Расскажи я такое в таверне где-нибудь на Холмстэде, и меня на смех бы подняли.

В палату просовывается огромная лысая башка.

– Капитан? – обращается ко мне Громила, закрыв за собой дверь. – Надо поговорить.

Я устремляю на него удивленный взгляд. Странно слышать обращение «капитан» от этого парня. И еще необычнее видеть неловкость в его позе.

Посмотрев мне в глаза, он трет подбородок.

– Я, э-э, хочу извиниться.

– Что?

– Слушай, от ненависти к тебе я избавиться не могу: она у меня в крови. Но это не значит, что я тебя не уважаю. – Он кладет руки на пояс. – В общем, хочу попросить прощения за то, что обращался с тобой как придурок.

У меня нет слов. Что тут скажешь? Как простить Громилу после всего, через что я прошел по его милости? После побоев и кражи лекарства? Однажды он меня траву жрать заставил!

Отец все мне рассказал про извинения.

«Мы не просим прощения, – говорил он. – Пусть другие извиняются перед нами. Прощения просят лишь слабые, те, кто скован моралью. А мы сильны, используем чужие слабости в своих интересах. Чувство вины других – рычаг для нас».

Отец сказал бы, как обратить совесть Громилы против него же. Но я, глядя на своего соперника, вижу парня, который многое утратил. Безродного и пристыженного. Какой тогда вообще рычаг я мог бы использовать?

– Твоя семья, – говорю я Громиле. – Они…

– Придет день, и я верну фамилию. – В его взгляде вспыхивает яркое пламя. – Но есть черта, которую нельзя переступать. Не стану я гоняться за прощением семьи ценой чужих жизней.

Мы с Громилой оба пытаемся вернуться в свои семьи. Возвыситься в мире, которому плевать абсолютно на всех. Разница только в том, что Громила видит пределы дозволенного.