Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 12)
Многие зэки были политическими и сидели по 58-й статье о «контрреволюционной деятельности», под которой могло пониматься что угодно, от анекдота о Сталине до знакомства с человеком, находящимся под подозрением властей. Другие были либо мелкими преступниками, либо так называемыми бытовиками, преступления которых состояли в довольно банальных вещах — они опаздывали на работу или утаивали немного еды в голодные времена (в царские времена таких людей называли «несчастными»[166]). Во дни всеобщей беды было легко оказаться не на той стороне! Государство пыталось контролировать перемещение граждан, в частности, с помощью паспортов, из-за отсутствия которых обычные бродяги превращались в преступников[167]. Многие люди, пытавшиеся найти работу в провинции и не имевшие законного права жить в крупных городах побогаче, были вынуждены заниматься воровством или неофициальным трудом. Хаос в стране стимулировал развитие городского бандитизма. Банды типа «Черной маски» или «Лесных дьяволов», как правило, отметившись кровавыми преступлениями в одном городе, переезжали в другой. Некоторые состояли из профессиональных преступников, а другие, особенно занимавшиеся организованными кражами со взломом, состояли из людей, отчаянно боровшихся за выживание.
Вор в законе
Но кроме преступников «поневоле», существовали и настоящие, то есть «воры». Культура «воровского мира» передавалась от одного заключенного к другому и укреплялась в лагерях, в грузовиках и поездах «на этапе» и на пересыльных станциях. Заключенных постоянно перемещали по стране для того, чтобы избежать опасной концентрации в одном месте, освободить переполненные лагеря или обеспечить рабочие ресурсы для новых строек. Благодаря этому постоянному перемешиванию преступников со всего Советского Союза воровской мир стал еще более гомогенным, с крепкими внутренними связями. Он превратился в подлинный «бандитский архипелаг». В ходе этого процесса укрепилась и лагерная система. Она одновременно подавляла заключенных и способствовала распространению этой субкультуры, обучая их кодексу правил преступного мира. К примеру, в собственной тюремной газете «За железной решеткой» Вятлаг описывался как своеобразная школа, предлагавшая новый этап обучения для будущих опытных, «образованных» преступников[169]. И дело заключалось не только в активном включении преступников в общую культуру, но и в передаче профессиональных навыков. Сталинский режим в своем фирменном порочном стиле занимался ускоренной урбанизацией и индустриализацией. И, как и в последние десятилетия царского правления, это приводило к росту специализации и деления на классы в преступном мире, что отражало процессы, происходящие в обществе. «Профессий» тут было множество, от «фармазонщиков», занимавшихся подделкой денег и часто работавших с «куклами» — пачками нарезанной бумаги или фальшивых купюр, прикрытых сверху и снизу настоящими, до «гонш», карманников, занимавшихся кражами в автобусах и трамваях в часы пик.
Тем не менее все они относились к «воровскому миру», и из этой критической массы выросло новое поколение авторитетных фигур, «воров в законе», следующих своему, воровскому кодексу[170]. Эти персонажи не обязательно были главарями банд, самыми крупными, жестокими или богатыми преступниками. Скорее они выступали в ролях судей, наставников, ролевых моделей и высшего духовенства «воровского мира». «Пахан» по кличке Валентин Интеллигент, с которым как-то встретился Александр Долган, по всей видимости, как раз и был типичным «вором в законе»:
По своему статусу и авторитету этот человек равен королю. В мафии он был бы кем-то вроде крестного отца, но я не хочу употреблять здесь это слово, потому что крестный отец есть и в лагере, но там это обозначает совсем другое. К тому же пахан может находиться в любом месте, и он не связан с какой-то определенной семьей. Это человек, которого чтят в криминальном сообществе за его навыки, опыт и авторитет. Встретить такого особого человека, принадлежащего к высшему классу «урок», — достаточно большая редкость[171].
Валентин относился к Долгану довольно вежливо: для «вора в законе» было важно и соответствовать кодексу воров, и отвечать за его соблюдение, порой используя жесткие меры. Если мелкий «вор» делал себе татуировку, на которую не имел права, его могли убить или срезать кусок кожи с татуировкой с его тела. При этом зачастую дисциплина поддерживалась изнутри. К примеру, один «вор» в колымском лагере потерял три пальца на левой руке, потому что не смог уплатить долг (что считается в воровском мире почти святым делом): «Собрался наш совет старейшин, чтобы определить мне наказание. Истец потребовал лишить меня всех пяти пальцев левой руки. Совет предложил два пальца. Поторговались и согласились на трех»[172]. Вор не выразил никакого протеста, поскольку «такими были законы», а «воры в законе» выступали посредниками, обвинителями и палачами в одном лице. Более драматичный пример культа брутальности и противостояния чужакам наблюдал во время отбытия срока в советском лагере Майкл Соломон. Молодого вора обвинили в том, что он сдал властям своих братьев. Он стоически молчал, не проронив в свою защиту ни слова, но когда ему предложили самому решить, каким образом его казнить — перерезать горло или удушить, — он выбрал первое. Старший из трех «воров», выступивших в роли судей, перерезал ему горло, затем спокойно отмыл нож и руки от крови и постучал в дверь камеры, чтобы позвать охранника и принять должное наказание[173].
Сами «воры в законе» также называли себя «блатными», «урками», «уркаганами» и «блатарями». Они составляли меньшинство среди всех преступников, но несмотря на это, успешно навязывали свою власть мелкому жулью и политическим заключенным. Они терроризировали и унижали других, отнимали у них еду и одежду, сгоняли их с удобных мест в бараках и практически безнаказанно били и даже насиловали их. Мы знаем о «блатных» в основном по мемуарам политических заключенных, у которых, конечно, не было причин писать о них с симпатией, однако убийственные оценки их личностей появляются и в официальных отчетах, и даже в редких воспоминаниях лагерных начальников. «Блатные же не люди», писал Варлам Шаламов, а Евгения Гинзбург сходным образом полагала, что «уголовные — за пределами человеческого»[174]. Помимо прочего, они заставляли других заключенных выполнять за них работу, поскольку кодекс «воровского мира» не разрешал и пальцем шевельнуть ради государства. Настоящий «блатной» мог симулировать болезнь, покалечить себя или даже вступать в драку с вооруженными охранниками, но не покориться им. Гинзбург описывает, когда она и другие политические «больше часа стояли у вахты возле ворот, коченея, ожидая исхода начальственной дискуссии и слушая пение блатных. Пританцовывая, те вопили: „Сам ты знаешь, что в субботу / Мы не ходим на работу / А у нас субботка каждый день…“»[175]
Несмотря на отказ следовать правилам ГУЛАГа — в следующей главе мы расскажем, как именно это происходило, — «воры» тем не менее адаптировались к ним. О богатой и брутальной культуре «воров» с ее собственным жаргоном, визуальным языком и привычками мы расскажем в главе 5. Сейчас же важно отметить, что лагерная система представляла собой своеобразный плавильный котел, в котором бесформенный воровской мир, возникший в России конца XIX века, не только стал более гомогенным и вобрал в себя представителей неславянских национальностей, но и приобрел то, чего ему всегда не хватало, — четкую иерархию. Беспощадная ежедневная борьба за выживание в ГУЛАГе, которую можно описать емкой фразой «Умри ты сегодня, а я умру завтра»[176], лишь укрепила внутренние связи между «блатными» и углубила разрыв между ними и остальным обществом.
Глава 4
«ВОРЫ» И «СУКИ»
После Второй мировой войны система ГУЛАГа зашаталась в ходе борьбы между старыми «ворами» и теми, кого они считали предателями из-за сотрудничества с государством. Закон воровского мира недвусмысленно гласил, что должны делать все «честные воры» с такими отступниками. В легендарной воровской песне «Мурка» поется:
К примеру, после подавления в 1953 году особенно масштабного и кровавого бунта в Горлаге один зэк, бывший до ареста и заключения полковником Красной армии, стоял перед колонной пойманных бандитов и указывал на вожаков. Воры приговорили его к смерти. Сначала его держали в лагерной больнице, где он избежал покушения только потому, что ночью лег на чужую кровать. Затем его отправили в одиночную камеру в женском лагере, однако и там он не обрел безопасности и был зарезан одной из заключенных, знавшей, что за это ее ждет расстрел. Это не имело для нее значения: по словам Майкла Соломона, «смертный приговор был передан через подпольные каналы, и ничто в этом мире не могло отменить исполнения приговора, вынесенного мафией заключенных»[178].