Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 11)
Власти были вынуждены все чаще принимать жесткие меры для обуздания беспризорников, превратившихся волею судьбы в преступников. Многие из них стали наркоманами, еще не достигнув подросткового возраста, и начали подражать взрослым из воровского мира, делая татуировки и придумывая себе клички. Хотя официальной политикой считалась реабилитация, многие считали, что малолетних бандитов уже не исправить. Один милиционер высказался прямо: «Если говорить без протокола, то я думаю вот что: чем скорее эти ваши беспризорники вымрут, тем лучше… Они безнадежны и все равно станут бандитами, а у нас хватает бандитов и без них»[151]. Свой вклад вносил и повсеместный страх перед уличным насилием. Дуйе (правда, не самый объективный свидетель) отмечал, что «в Советской России по вечерам опасно выходить на улицу. На закате улицы оказываются полностью во власти бесчисленных банд хулиганов»[152].
Но беспризорники были не единственной, да и не самой главной проблемой. В 1922 году в отчаянной попытке оживить экономику Ленин заявил о смене прежней политики военного коммунизма, основанной на национализации, конфискации зерна и милитаризации труда. Новая экономическая политика (НЭП) представляла собой шаг в сторону свободного рынка: государство продолжало контролировать так называемые командные высоты, такие как банки и тяжелое машиностроение, однако крестьяне получили право покупать и продавать свои продукты. Были разрешены и многие другие элементы мелкого капитализма: более того, их развитие даже поощрялось. Эта противоречивая, с точки зрения пуристов, политика, которую Сталин в последующие годы выкорчевывал любыми средствами, оказалась на удивление успешной.
Бандиты и «сидельцы по 49-й»
Развитие частных предприятий открывало для преступников массу новых возможностей: от мошенничества и уклонения от налогов до охоты бандитов на представителей новой прослойки — «нэпманов». Большевистская полиция, получившая название «милиция», чтобы отличаться от правоохранительных органов царской власти, смогла привлечь некоторое количество царских же офицеров-ветеранов и следователей, однако ей все равно не хватало ресурсов и опыта (у большинства милиционеров не было никакого формального профессионального образования)[154]. Кроме того, ей приходилось справляться с последствиями открытия царских тюрем, когда были утрачены или уничтожены многие уголовные дела. Самые матерые бандиты оказались на воле и занялись своим привычным делом. К примеру, банда Василия Котова и Григория Морозова терроризировала Курскую губернию в 1920–1922 годах. Банда врывалась на далекие хутора и фермы, убивала всех жителей — сам Морозов предпочитал топор — и забирала все, что попадалось под руку. В 1922 году бандиты прикатили в Москву и в ходе трехнедельного насилия убили 32 человека. С бандой было покончено в 1923 году, и ее участников расстреляли, при этом было установлено, что Котов был выпущен из тюрьмы в 1918 году как «жертва царского режима»[155].
Вновь пришло время свободы для бандитов, которые в основном ушли из села в город. Стали возникать и новые «народные герои», не признававшие никаких авторитетов. Одним из них был Ленька Пантелеев, отважный солдат Красной армии, а затем большевистский милиционер, уволенный в 1922 году — возможно, по распоряжению Сталина. Озлобившись, он обратился к преступной жизни и собрал банду, которая на пике своей деятельности совершала по 20 с лишним вооруженных грабежей в окрестностях Петрограда в месяц. Любвеобильный Пантелеев полагался не только на горничных и прислугу в качестве информаторов — его банда включала и женщин-стрелков, что было довольно необычно. После ареста и суда он сумел сбежать, еще прочнее укрепив свой статус мифического героя. Разгневанные советские власти буквально закрыли город после того, как он произвел еще 23 вооруженных ограбления. Его поймали и убили в результате широкомасштабной милицейской облавы, и властям было настолько важно уничтожить легенду о нем, что его тело выставили на обозрение в доказательство, что он действительно убит[156].
По мере решения основных задач, связанных с Гражданской войной, государство большевиков вновь обратило внимание на проблему системной преступности. Согласно печально известной статье 49 Уголовного кодекса РСФСР, принятого в 1922 году, людей начали арестовывать даже за мелкие преступления, такие как воровство в магазинах, или за связи с так называемой преступной средой. Затем им запрещали селиться в шести главных городах страны (вследствие чего эта мера наказания получила неофициальное название «Минус шесть»)[157]. Сидевшие по 49-й считались «социально опасными», и отношение к ним выявляло важнейшую точку напряжения в большевистском представлении об охране правопорядка. Несмотря на свои утопичные представления о социальной реабилитации, согласно которым преступность была симптомом классового неравенства и недостатка образования, многие вожди новой страны, закаленные в боях ветераны революции и Гражданской войны, продолжали ощущать себя на стезе борьбы. К примеру, в 1926 году руководитель ОГПУ Феликс Дзержинский — известный как Железный Феликс — предложил простое решение проблемы дефицита тканей, в котором он обвинял спекулянтов: «Думаю, надо отправить пару тысяч спекулянтов в Туруханск и на Соловки [в трудовые лагеря]»[158]. Это отражало степень неуверенности и напряжения, которые с готовностью и не считая жертв будет эксплуатировать ленинский преемник.
Дети Сталина
Среди татуировок советских преступников-рецидивистов XX века особой популярностью пользовалось изображение Сталина. Даже в основе издевательских татуировок лежало убеждение, что расстрельная команда просто не посмеет стрелять в своего хозяина. Кроме того, в этом выражалось своеобразное преклонение «носителя» перед своим верховным «паханом». В самом начале советской эры, в эпоху дефицита, общей неопределенности и слабости государственных структур, преступность, несмотря на все надежды, что она отомрет как «явление переходного периода», активно расцвела. К началу 1930-х годов статья 49 уже вовсю действовала и на политической арене. В 1932 году органы политического надзора (ОГПУ) выпустили инструкции для работников на местах, в которых говорилось об особо бдительном отношении к преступным и классово-паразитическим элементам и разделении их на новые категории. Так, явные бандиты попадали в одну группу с бездомными детьми[160]. В то время на селе царили голод и хаос. Сталинская коллективизация (которую можно назвать просто-напросто государственным захватом сельхозземель) привела ко всплеску беспризорности. Порой в трудовые лагеря в возрастной категории «около 12 лет» отправляли даже восьмилетних детей, неспособных или не желающих сообщить свой возраст[161]. При этом все более четкой становилась граница между обычной шпаной и людьми, в чьих действиях власти видели политический мотив. Обычные головорезы и бандиты считались классово близкими, «нашими», — то есть нормальными работягами, которые сбились с пути и нуждаются в исправлении. А политически неблагонадежные подвергались особо жестокому обращению, и их отправляли в трудовые лагеря миллионами.
Сталинский водоворот террора наряду с индустриализацией существенно изменил уклад воровского мира. Система трудовых лагерей — ГУЛАГ — стала мощным двигателем на пути к созданию государства нового типа[162]. У этой системы имелись также политические и психологические аспекты: в трудовые лагеря ссылали людей, которые сопротивлялись коллективизации и вообще проявляли опасную независимость взглядов. Их участь служила предупреждением для всех, кто подвергал сомнению действия партии. По большому счету, секрета не делалось ни из арестов, ни из системы ГУЛАГа, ведь его узники работали во всех больших городах (к примеру, силами этих современных рабов был построен великолепный московский метрополитен). Никто не прятал и «столыпинских» вагонов с вооруженной охраной и решетками на окнах, которые цепляли к обычным пассажирским поездам. Аресты производились ранним утром не только из практических соображений (на рассвете люди особенно беззащитны и почти всегда находятся дома). Немалое значение имела и эффектная сторона процесса: приезд «черного воронка» в час, когда на улицах не было ни души, грохот сапог по лестнице, стук в дверь, затем крики детей и протесты перед неизбежным. Арестовать могли одного человека, однако все жители дома тряслись от ужаса и испытывали постыдное облегчение, мол, «на этот раз пронесло».
Созданный Александром Солженицыным убедительный образ «Архипелага ГУЛАГ», «почти невидимой, почти неосязаемой страны» на просторах Советского Союза, может навести на мысль о некой четкой границе между двумя мирами, вроде колючей проволоки. Однако это не вполне верно. Разумеется, тут не обошлось без лагерей со стенами, заборами, воротами и сторожевыми вышками. Но в отдаленных областях страны существовали и лагеря открытого типа, где охрану заменяли сами гигантские расстояния. Были системы трудовых бригад и лагерей на территории городов. Не забудем и о так называемых расконвоированных, имевших право приходить и уходить с работы без конвоя и даже жить за пределами лагеря. За попытку бегства им угрожала потеря этой поблажки и даже новый срок[163]. Существовала и система черного рынка, благодаря которой в лагеря попадали продукты, лекарства и другие товары. В свою очередь различный «дефицит», имевшийся в лагере, продавали окрестным жителям. Как вспоминал узник Сиблага Евсей Львов, «почти все население окрестных поселков ходило в ботинках, штанах, рубахах, шапках и ватниках лагерного образца»[164]. А отсутствие для отсидевших реальной возможности вернуться домой привело к сращиванию многих лагерей с поселками, где селились бывшие зэки, маргинальные личности и любители «быстрых денег»[165]. В итоге сталинская система трудовых лагерей стала одновременно и государством в государстве, и неотъемлемой частью Советского Союза. И неудивительно, что все происходившее в ГУЛАГе влияло на мир за его пределами.