Марк Фиттер – Рикугун хохэй тюи (страница 30)

Я осторожно приоткрыл дверь кабинета, снабженного нужной табличкой. К счастью, японцы использовали общепринятую арабскую нумерацию, что избавило меня от необходимости гадать над хитросплетениями иероглифов.

Внутреннее убранство секретариата меня немало поразило. Стало очевидно, что аппарат управления здесь ценят выше инженерного состава. Мебель выглядела с иголочки; вдоль стен тянулись изящные бамбуковые шкафы, плотно набитые деловыми бумагами, а между ними высились массивные стальные сейфы, сулившие надежное хранение секретных телеграмм и чертежей. В кабинете царил образцовый порядок, а в углу, на кожаном диване у чайного столика, можно было принять заезжего негоцианта.

Я невольно застыл на пороге. Госпожа Танака оказалась вовсе не той сухой особой, что рисовалась мне в воображении — напротив, облик её был весьма приятен. Темные волосы, уложенные в безупречный, гладкий пучок, придавали ей строгости. Даже не заметив моего появления, она пребывала в глубокой сосредоточенности: взгляд её был устремлен на клавиши пишущей машинки «Андервуд». Я не мог разглядеть цвета её глаз, зато отметил сдержанный, почти незаметный макияж — никакой крикливости, свойственной дамам, стремящимся привлечь внимание в мужской компании. Никаких излишеств в украшениях: лишь скромные серьги-гвоздики, вносившие в её строгий облик едва уловимый штрих женственности.

Ожидая увидеть её в традиционном кимоно или чопорном платье, какие я встречал у леди в посольстве, я был удивлен её выбором гардероба. На ней была блуза из тончайшего шелка кремового оттенка с длинным рукавом и высоким воротником-стойкой, украшенным изящным бантом-галстуком. Эта европейская элегантность в сочетании с деловой сдержанностью смотрелась непривычно, но весьма уместно. На груди её, чуть выше сердечного кармана, была закреплена металлическая карточка — пропуск, удостоверяющий право доступа к тайнам этого завода.

— Позвольте? — я деликатно постучал костяшками пальцев по дверному косяку и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь, переступая порог.

— Кто… — она осеклась на полуслове, остановила ход литер и подняла на меня взгляд. Какая же приятная, всё-таки, женщина. Впрочем, быть может, то лишь следствие моего вынужденного воздержания: заботы поглощали меня без остатка, а с самого начала кампании я не находил ни времени, ни охоты посещать заведения сомнительного толка. Забавная ирония судьбы — ведь некогда мне доводилось делить кров с женщиной весьма вольного нрава. — Кто вы такой и с какою целью пожаловали?

— Семён, — я позволил себе легкую, обезоруживающую улыбку, входя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. — Семён Гриневич. Иностранный советник и специалист по части… скажем так, нейтрализации шагающих машин.

Я коротким движением одернул китель, стремясь придать себе вид более подобающий. Холодный, проницательный взгляд женщины впился в меня, точно игла, быстро пробежав по фигуре и на секунду задержавшись на груди — вероятно, она пыталась идентифицировать мои иностранные награды. Я не рассчитывал на радушный прием, но её безразличие оказалось обескураживающим: не удостоив меня более ни единым словом, госпожа Танака вновь опустила глаза к документам и возобновила размеренный стук машинки.

— И чего же вы желали от меня, господин Гриневич? — сухо поинтересовалась она, не прерывая работы.

Мне на память пришли слова Намбу о том, что дама, дескать, «в теле». Какая нелепость! В ней едва ли наберется четыре пуда весу; её, напротив, следовало бы откармливать. Видно, старый пройдоха просто решил подшутить. Нрав у неё и вправду оказался крут, хотя скорее — нелюдим и замкнут. Она была из породы тех тружениц, что не ведают отдыха. Взгляд мой невольно упал на её руки: рукава блузы были закатаны до локтей, открывая напряженные, жилистые предплечья. Такая физическая стать выдавала в ней натуру деятельную и крепкую — попробуй-ка простучать на машинке столько часов, немудрено обрести столь уверенную постановку кистей.

— Познакомиться с вами, госпожа Танака, — не медля, отозвался я. — Меня так пугали вашим нравом, а я вижу перед собой женщину в самом расцвете сил. И искренне не понимаю, отчего же все вас сторонятся и столь охочи до пересудов.

— Быть может, у этих «всех» есть на то веские причины? — Танака усмехнулась, на мгновение замирая над клавишами, но я не дал ей развить мысль.

— Они попросту глупы, — отрезал я, чувствуя, как в груди закипает раздражение, приправленное усталостью. — Слабохарактерны и слепы, ибо не видели настоящих женщин. Привыкли к своим кротким, зашуганным девицам, что при первом же громе визжат да прячутся. Вот и вообразили себе эти великовозрастные болваны, будто они — соль земли, хотя в жизни своей не ведали не то что подлинных невзгод, но и труда мало-мальски тяжелого. Не в обиду будь сказано местным инженерам и техникам, но, голубушка, отправь их куда-нибудь под палящее солнце Африки, в траншеи, под перекрестный огонь — померли бы они там от одного лишь ужаса прежде, чем враг успел бы спустить курок. Впрочем, винить их не стану. Просто очевидно: такие мужчинки вам под стать не годятся.

— Стало быть, вы полагаете себя умнее прочих? — она хитро прищурилась, в упор глядя на меня. В этом холодном взгляде сквозило нечто пугающее, заставляющее кровь стыть в жилах. Она едва заметно, почти хищно ухмыльнулась, и мне, признаться, сделалось не по себе. Почудилось даже, что в недрах её массивных сейфов припрятано что-то куда опаснее казенных бумаг — скажем, стая верных псов, готовых в одно мгновение разорвать наглого иностранца на части.

— А я, стало быть, не из глупцов, — парировал я, стараясь сохранить напускную невозмутимость.

— Вы — самый отчаянный наглец из всех, кого мне доводилось встречать! — возмутилась она, нахмурив брови, но в глубине её глаз промелькнула искра, которой там явно не было до моего прихода.

Кажется, мой дерзкий выпад не остался без внимания. Похоже, я не так уж безнадежен в своих попытках пробить эту ледяную броню.

— Рад принять столь лестную характеристику из уст столь достойной дамы, — я позволил себе легкую, вежливую улыбку. — Госпожа Танака, прошу покорнейше извинить меня за то, что заявился знакомиться в час ваших трудов. Поступок сей был в высшей степени бестактен.

Я склонил голову, отвесив короткий, по-европейски сдержанный поклон. Танака вопросительно приподняла бровь, с явным интересом ожидая, каков будет мой следующий ход.

— Если позволите, я хотел бы пригласить вас по завершении рабочего дня в место более подобающее для знакомства, дабы побеседовать в обстановке, свободной от деловой суеты. Могу ли я рассчитывать на ваше согласие? — я выпрямился и посмотрел на нее спокойно, без тени вызова или лукавства. Мы оба были людьми взрослыми, и в подобном разговоре не было нужды в ребяческих ужимках.

Танака чуть повернулась в кресле, бросив взгляд на календарь, висевший на стене.

— Послезавтра, в шесть часов пополудни, — отозвалась она, едва заметно усмехнувшись. — Если позволите себе опоздание хотя бы на минуту — я уйду, не дожидаясь.

Она тотчас же вернулась к работе, давая понять, что аудиенция окончена и дальнейшие пререкания излишни.

— Разве можно опоздать на встречу с такой дамой? — искренне удивился я, развернувшись к выходу. — Благодарю вас. Желаю приятного продолжения дня.

— Наглец, — донеслось мне в спину. В этом слове не было и капли презрения — лишь легкая, почти добрая усмешка.

Покинув кабинет, я зашагал к проходной. Прежде всего, требовалось передать папку с эскизами господину Догане, а затем — разыскать того, чей опыт в делах амурных был непререкаем. Уж кто-кто, а Жан — истинный франт и знаток столичных удовольствий — точно подскажет, где в Токио можно достойно выгулять даму такого калибра, чтобы не ударить лицом в грязь перед столь строгой особой.

У ворот проходной меня ожидала та самая «тарантайка» — автомобиль, предоставленный Итиро, с тем же солдатом из гарнизона за рулем. Похоже, мой покровитель, осведомленный о каждом моем шаге, решил, что вольнице пришел конец, и поспешил вернуть меня в орбиту наших дел.

Я тяжело опустился на мягкий диванчик заднего сиденья.

— Пообедал хоть? — поинтересовался я, глядя в затылок водителю. — Если нет, по пути заскочим в гостиничный ресторан. От местной экзотики у меня нутро бунтует — как только ваши инженеры с голоду не передохли? Я бы сейчас отдал полцарства за тарелку горячего борща или добрую порцию картофельного пюре с куриными ножками…

— Указанный ресторан слишком далеко, — отрезал он, не соизволив даже обернуться. — Господин Итиро приказал доставить вас на объект без промедлений.

Я подался вперед, упершись локтями в спинку переднего сиденья, и понизил голос до вкрадчивого шепота:

— Любезный, а сказки о русских богатырях тебе в детстве не читали? Был там один конь, весьма недурной собой. Но когда он решил, что разумеет путь лучше своего седока, его волки порешили. Ты ведь, я полагаю, не желаешь сегодня повторить судьбу той скотины?

Плечи водителя под кителем едва заметно напряглись, но он продолжал хранить молчание. Я добавил в голос рычащих ноток и для пущей убедительности смачно клацнул зубами, словно голодный хищник:

— Я голоден. И настроение мое ныне паршиво. Желаешь узнать, почему у нас говорится «голоден как волк»? Везёшь в ресторан.