Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 44)
— Главная нота — репутация руководителя.
— Репутацию руководителя создает доверие к людям.
— Этот путь не всегда оптимален. Вера в компетентность — точнее.
— Ты самоуверен.
— Уверен в себе — точнее. Я ведь на разных должностях работал, и все на крупных и трудных стройках, учти.
— И все вверх по служебной лестнице шагаешь, знаю.
— Доверяют. Отсюда и уверенность.
— А ведь при быстрой езде все мимо слишком быстро проносится — и пейзаж, и люди.
— Люди? Ясно! Плохо их подбираю, считаешь?
— Почему плохо? Подбираешь себе подобных. Помощники, советчики, но лишь простые исполнители, не более. И ни одного такого, чтоб мог реально соперничать с тобой на равных и претендовать в дальнейшем на твое кресло. «Пойдем вверх, тогда сами выдвинем преемника, и не из лучших», — рассуждают в таких случаях. Преемник, лишенный еще с детства самостоятельности, потянет дело, конечно же, со скрипом. И все станут говорить: «Жаль, нет Богина! Смотрите-ка, при Богине ведь дела шли получше!» Не так ли?
— Упрощаешь, но сермяга есть, — Богин улыбнулся, но, сразу же посерьезнев, сказал: — Первая задача руководителя — создать себе прочную основу во всех звеньях и на всех участках строительства. Тут я, представь, не оригинален. И потом: зачем же мне яму себе при жизни рыть и замену готовить — если быть откровенным. Тут ты прав. Но и это не мое изобретение.
— Но времена-то изменились!
— А трудные стройки остаются. Я убежден в правоте: меня так учили.
— И с Лысым, считаешь, прав?
— Я уж и забыл о нем… Нет, с Лысым не прав.
— Подумай о том, что я сказал.
— Так и ты подумай: неужели я во всем не прав? Не знал бы, что ты бывший геолог, подумал, законник, судейский. А ведь у нас юристы имеются, чтоб интересы каждого работника стройки защищать. От кого? От меня, выходит. Который «всех давишь!» — этакий Бармалей! «Не ходите, дяди, в Азию гулять». Но ты-то ведь не испугался?
— Не очень, — улыбнулся Глеб. — «Видали мы зверей побольше льва». Хочешь, расширенный партком соберем, послушаем, что строители говорят?
— С повесткой дня: «О некоторых ошибках начальника строительства и о стиле его руководства?»
— Ну зачем же так сразу? И я ведь веду с тобой ежедневную воспитательную работу.
— Давай совещаться и выкуривать трубку мира у костра… И все же о заседании парткома предупреди меня хоть за неделю.
— Зачем?
— Чтоб я успел добиться твоего перевода, — полушутливо-полусерьезно ответил Богин. — Твое больное сердце — мой козырь, из самых человеколюбивых мотивов, учти, пожалуйста.
Выпустил иголки на миг и сразу спрятал. Умел быть колючим этот Богин. Впрочем, он тут же загладил свой удар, представил его как фразу, случайно вырвавшуюся ради красного словца, как неудачную шутку, как реакцию на идею о созыве расширенного парткома…
Добравшись до Карадарьи, Богин и Базанов, сопровождаемые Ненаевым, отправились осматривать вторую базу и второй плацдарм, откуда должно было начаться строительство водовода.
Рядом с кишлаком Янги-Базар уже соорудили пристань. Возле нее — несколько барж с техникой и прокопченный, выпуска, вероятно, начала века колесный буксир. На берегу — канавокопатель, трактора, бульдозеры, вездеходы и целый передвижной город на салазках — жилые вагоны, вагон-столовая, вагон-баня, вагон-медпункт. Сергей Ненаев, как опытный азиат, прежде чем атаковать пустыню, накапливал силы и технику, проверял каждую мелочь, готовился к броску. Судя по докладу, достаточно короткому, но обстоятельному, исчерпывающему, Ненаеву вполне можно было поручать строительство мощного водовода. Тут уж и Базанов, и Богин были единодушны в оценке этого интеллигента из чеховских рассказов: он начинал сложное строительство как опытный и дальновидный руководитель…
Обратно в Солнечный Базанов и Богин возвращались самолетом, который прилетел за ними в Янги-Базар. Ненаев с двумя своими заместителями решил еще раз проскочить по трассе, чтобы уточнить кое-какие детали. Низам повез их на своем «газике».
АН-10, «Антон», как в пустыне прозвали этот непритязательный маленький самолет, взлетающий, если надо, хоть с ладони, был отличным средством передвижения. Богин как мальчишка радовался, что у него имеется персональный самолет, гордился им, про себя конечно. На людях делал вид — положено, значит положено, и удивляться тут нечему: стройка на огромной территории. Но это был первый ЕГО самолет, и, получив его, он приказал, сняв два ряда кресел, дооборудовать специальным столиком и некоторыми приспособлениями: шкафчиком с вентиляцией, баром, большим термосом — все это на случай перевозок большого начальства. Богину нравился самолет. Его скорость, независимость от адской жары и от всех этих барханов, солончаков и такыров, что проплывали под крылом, точно макет.
У Богина в самолете всегда поднималось настроение. В полете он позволял себе отдыхать, отключаться от всех дел и забот, почитать, поспать — что угодно! Но сегодня он решил провести один важный разговор с Базановым и готовил Глеба к нему, создавал подходящую атмосферу доверия и взаимного расположения. А потом, вроде бы между прочим, сказал:
— Хочу вернуться к разговорам на последнем парткоме, не возражаешь?
— Ты о Шемякине?
— Да. — Богин усмехнулся. — Дуплетом от Лысого, так сказать.
— Слушаю тебя.
— Думаю Шемякина пока оставить. Хоть и образования невеликого, зато практик, с опытом. И с должностью вполне справляется.
— Хочешь еще раз мое мнение? Я — против.
— Почему? Несимпатичен? — искренне удивился Богин.
— Дело не в этом. В твоем стиле работает. Или ты в его — не разберешь. С вами двумя мне воевать придется. Люди на него жалуются. На тебя — еще боятся, а на него опять жалуются.
— Ладно, — махнул рукой Богин. — К этому вопросу мы с тобой еще вернемся, у костерка. Хоп?
— Хорошо. Надо только тебе его в узде держать.
— В узде! Держать! — нервно воскликнул вдруг Богин. — Пожалуйста! Давай мне тогда другую кандидатуру. Посмотрим, кто и тебя, и меня устроит одновременно.
— Ну, Степан, — пожал плечами Базанов. — У тебя же начкадров, Мостовой Федя. Специалист! Нажми на него, как ты можешь, он подберет.
— У меня кандидатура есть — Шемякин. Это ты ищи. А не найдешь, я Шемякина оставлю.
— А разве я предлагаю его сегодня уволить?
— Вроде и не предлагаешь, да черт тебя знает!..
Внизу сквозь легкую дымку возник Солнечный — уже не поселок, а рождающийся город. Самолет сделал круг и пошел на посадку, нацеливаясь на пустырь неподалеку за улицей Первомайской. Там стояло несколько машин. И группа людей уже ждала прибытия начальства.
Азизян тут же сообщил Базанову «приятную» новость: прибыла комиссия из республиканского Госстроя, представительная и многочисленная. И Милешкин при ней «советником», главным экспертом.
— Специалист по гражданскому строительству в пустынях! Старый друг! — восклицал Азизян.
— Да, вот ведь как порой бывает, — сокрушенно покачал головой Глеб. — Его через дверь попросили, но расстались мы ведь тихо, по-хорошему и крови не пролили. А он снова вернулся, в окно влез и, оказывается, крови жаждет. Ну и ну.
— Он и Морозову, беднягу, совсем замучил. Спасать ее надо!
— А чем эта комиссия, собственно, занимается?
— Все стройплощадки облазили, на ДСК чуть не три дня безвылазно просидели.
— Ну и что?
— Морозова наша посерела, замучили допросами: почему институт не берет типовых проектов, почему меняет технологию работы ДСК, во сколько это удорожит строительство? Докажи им, что мы не крокодилы и не зря государственные средства растрачиваем, с жиру не бесимся — бесполезные палаццо и сады Семирамиды, понимаешь, сооружать и не думали.
— Ну пусть, бог с ними: республиканский Госстрой! Мы же союзная стройка.
— Не скажи! Они по своей линии на союзный Госстрой запросто выходят. Морозова говорит: ох, некстати! Они институту и без того сложные отношения с Госстроем осложнят, увидите. Но она, оказывается, и полемист гибкий, и дипломат — будь здоров! Просто молодец! Не ожидал, признаться…
«Действительно, только милешкинской комиссии сейчас недоставало», — с неудовольствием подумал Глеб.
В тот же вечер Базанов встретился с Милешкиным.
Василий Васильевич явился с некоторым, небольшим, правда, опозданием. Слушал внимательно, но несколько расслабленно, как-то лениво, отвалясь на спинку кресла. Все время принимал величественные и одновременно усталые позы, чуть снисходительно улыбался, скучал, поглядывая в окно.
Да, это был тот самый и уже совсем иной Милешкин — независимый. Глеб понял: Милешкин первым делом и подчеркивает свою от Базанова независимость. И в то же время зависимость Базанова от него, от их отношений. Зависимость от того, что скажет Василий Васильевич членам комиссии и что решит эта комиссия, в которой он пользуется большим весом.
Действительно, сегодня роли Базанова и Милешкина переменились. Беспринципный человек выдавал себя за принципиального, понимал, что ему не верят, но, не стыдясь, играл свою роль до конца. И даже позволил себе обрушиться на ленинградских архитекторов, действия которых назвал «партизанским самоуправством».
— Но ведь на коллегии министерства вы сами, помнится, восхищались проектом галерейного дома? — заметил Глеб.
— Тогда это была лишь идея, — лениво парировал, улыбаясь очаровательно, как кардинал Мазарини, Василий Васильевич. — Идея в чистом виде. А как только она стала материализовываться, воплощаться в кирпич, бетон и рубли, выяснилась, как бы сказать вам помягче, ее малая состоятельность.