Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 12)

Дом был старый, по-прежнему знакомый каждым своим окном, камнем, лепной завитушкой на фронтоне, балконом, козырьком над парадной. И лестница была знакома, ее, видно, так и не ремонтировали по-настоящему с войны: ступеньки посредине стерты, площадка второго этажа разбита, и камень местами искрошен.

Глеб поднялся выше и выглянул из окна. Посреди зеленого двора («Деревья-то какие большие выросли за двадцать лет!») стояло серое двухэтажное здание детского сада, а на площадке перед ним толпились смешные бетонные жирафы, слоны и медведи, служащие ребятишкам горками. Во дворе было многолюдно в этот час: азартные доминошники, юные футболисты и велосипедисты, бабушки с вязаньем, молодые папаши и мамаши с колясками, вынесшие на воздух самых маленьких ленинградцев. Глеб вздохнул и, подойдя к знакомой двери, позвонил. И сразу послышались шаги — тяжелые и небыстрые. Дверь широко открылась. На пороге стоял незнакомый парень. Он спросил:

— Вам кого?

— Моя фамилия Базанов, — сказал Глеб, думая о том, что сцена его прихода буквально проигрывается второй раз, только с очень уж большим временным разрывом.

— Проходите, пожалуйста, — сказал парень, пропуская Глеба, но по-прежнему не зная, кого он впустил в квартиру, что ему делать с гостем. Он крикнул: — Ма! Гость! — и тут, вероятно вспомнив фамилию Глеба, мучительно покраснел, засмущался, сказал: — Я вас знаю… Только не сообразил сразу, в чем дело, простите… Вы… Это ваша квартира?

— Была. Давно, — улыбнулся Глеб. — А вы?

Но тут подлетела Анюта, кинулась к Глебу, обняла, начала целовать. И заплакала, запричитала, как постарел и поседел Глеб, а потом, без всякого перехода, закричала, чтобы поцеловал сын дорогого гостя и бежал во двор за отцом — хватит тому костяшками греметь, — а оттуда в магазин за белой и шампанским. Это была прежняя Анюта, хоть и изрядно постаревшая. Со спины, правда, ничего нельзя было заметить: такая же стройненькая, проворная. Но узкое ее лицо, привлекательное в юности и очень худое тогда, после блокады, так и осталось худым, испещренным складками-раздумьями, складками-испытаниями настолько, что казалось маленьким — с кулачок.

Анюта, как всегда, тараторила без умолку. Пока они шли по коридору, она успела рассказать, что вся их жизнь в детях, всех они вывели в люди, поэтому и о себе могут без хвастовства сказать: прожили не напрасно.

— Мальчишки Саня и Сеня — тебя-то Сеня встречал, так они схожи, так схожи, что, бывает, и нам не отличить! — институты заканчивают. Сеня — университет, по шведскому языку, Саня — геологический. Наслушался рассказов про Базанова и про то, как в пустыне золото искал-искал да и нашел — с детства ему эти рассказы тетки Даши, соседки, запомнились, — и не стало для него иного пути в жизни: и я, говорит, тоже золото искать буду.

— Ну а тетка Даша сама-то? — перебил ее Глеб.

Анюта втолкнула его в комнату. И тут случилось еще одно чудо: тетка Даша поднялась навстречу — худенькая, маленькая, коротко стриженная, с трясущимся суворовским седеньким хохолком, но совсем не изменившаяся за прошедшие двадцать лет, будто время было уже не в силах больше состарить ее. Она кинулась к нему на грудь, обняла, заплакала, залепетала:

— Глебушка, Глебушка… Живой!

Тут подошла и встала рядом… молодая Анюта. Нет, эта была красивее той, прежней, из его юности. Она была красива — спокойной, очень уверенной в себе красотой. И звали ее Нина. Глеб никогда не видел ее, лишь знал из писем, что родилась девочка и назвали Ниной, потом пошла она в школу и хорошо училась. И вот теперь стоит перед Глебом красавица, и, глядя на нее, начинаешь понимать, сколько в твоей жизни годков ушло, да и каких годков — лучших!

Нина, смущаясь, протянула руку. Глеб обнял девушку, чувствуя ее сопротивление, и поцеловал в лоб. Подумал: «Назвали, как мою мать, и опять живет в этом доме Нина». И тут, словно прочитав его мысли, Анюта заметила, что имя девочке выбирали на семейном совете и что победила тетка Даша, потому как заявила прямо: «Назовете Ниночкой, буду за ней в няньках ходить хоть до самого совершеннолетия. И стану думать, что опять мы с Ниночкой Базановой вместе живем. А назовете иначе — и не подойду, на меня можете и не рассчитывать!» А на кого им было тогда рассчитывать? Анюта, отгуляв положенное, пошла в трампарк — тетка Даша сама ее туда и устроила, а Вася тоже обязан был о работе подумать, о такой, конечно, чтоб ему с ней одной рукой справиться. Хорошо, фронтовая дружба не ржавеет.

— В конце сорок шестого, — рассказывала Анюта, — встретил Вася бывшего полкового командира своего, тоже по ранению из армии подчистую уволенного. В одном бою их с Васей и ранило. А тут встретились. Вася из своей артели ковыляет — в артели он состоял, на ножном штампе работал, металлические пряжки печатал. Работа не пыльная, не денежная, но все при деле, и карточка рабочая, — а тот из автобуса вылезает. Узнал подполковник солдата своего, хотя, если прямо сказать, видок у Васи был бледный. «Как она, жизнь гражданская? — спрашивает. — Работаешь, служишь или так, как некоторые, по инвалидному делу вокруг базаров отираешься?» — «Тружусь, товарищ подполковник». — «Семья большая?» — «Жена и детей трое». — «Сколько же ты ногой вышибаешь? Может, помочь тебе другую работу подыскать?» — «А вы-то кем, товарищ подполковник?» — «Так я в райкоме работаю. Заходи при случае». — «Спасибо». И разошлись как в море корабли.

Рассказал про встречу Вася, я за голову схватилась: «Это надо — так ушами хлопать! Золотую рыбку, можно сказать, в море отпустил, вроде старика в сказке. Так не пойдет! Фронтовик, заслуженный и пораненный, ногой до кровавых мозолей на пресс давит. Пусть этим помоложе кто занимается. Имеешь право на должность более соответственную». Объявляю я это Васе, а он и слушать не желает, ругается безобразно: не хочет по знакомству должность получать. Ладно, думаю, мы и сами с усами. Я и без тебя, голубчик, все спроворю. Выпал у меня свободный час, отправилась в райком. Вы же знаете, Глеб, женщина я стеснительная, но ведь жизнь была какая? Все время ломать себя приходилось… Хорошо меня принял командир Васин, ничего сказать не могу. Выслушал, обещал во всем разобраться. А дней через двадцать — я уж отчаялась, — представь, к нам пожаловал. Мне и принять его нечем, хорошо, «малышок» у тетки Даши нашелся. У нее — и сейчас поищи! — чекушка всегда есть. Ну а я мигом картошечки подварила, селедочку почистила. Сел за стол подполковник, занятостью не прикрылся, нет. Помянули они с Васей дружков своих убитых, а потом командир и говорит: «По делу я к тебе, солдат, с назначением на новое место службы. Знаю тебя по совместной работе и поручился поэтому. Будешь ты заместителем директора магазина работать». — «Как магазина, какого?! — аж вскочил Вася. — Никогда подобным делом я не занимался, не по мне такое». — «Так ведь не советоваться я пришел, солдат. Это приказ, а приказы разве обсуждаются?» — «Проворуюсь, — рубит Вася. — Либо сам проворуюсь, либо меня кто под тюрьму подведет. Не согласен! — аж закипел, и то, что я его под столом за коленку хватаю, не замечает или не хочет замечать. — Я и своей работой доволен, другого не хочу».

Осердился тут и командир. Сейчас, думаю, про мой приход к нему брякнет, врежет мне Вася при свидетелях. Рука у Васи легкая, но вспыльчив — добрые люди часто вспыльчивые, — сгорит в нем порох, и опять человек он. Но под горячую руку не попадайся. Знаки я делаю подполковнику: не выдавай, милый, не знает муж про просьбу мою, не выдавай. Не знаю, понял ли он меня или не понял, только смолчал. Ни слова не сказал про нашу беседу и лишь покраснел, от злости, видно. Но сдержал себя — волевой, видно, товарищ был, — и более того: приказы свои отставил, упрашивать начал Васю моего: не умеешь, мол, — научим, поможем, подсобим, одним словом. Уговаривал, уговаривал и вроде бы уговорил. А прощаться стали, объявил: «Быть тебе завтра в райкоме к одиннадцати ноль-ноль. А не явишься, на себя пеняй. Однополчанам скажу — струсил!» — встал и пошел. Рассердился все же. А на меня, видать, особо: заморочила голову баба, сколько времени он потерял. Бряк дверью — только его и видели…

Всю ночь не спал мой Вася. Кряхтел, ворочался. Крепко, видать, думал, а со мной думами своими не советовался, да и я виду не показывала, что не сплю. Утром начал собираться, рубаху попросил, гимнастерку отставил. Значит, в райком, не в артель нацелился, полагаю. Но молчу, вопросы задавать не собираюсь. Не выдержал: «Тебе-то не противно будет?» — «О чем ты, Васенька?» — прикидываюсь дурочкой. «Да что не было специальности у мужа, да и это не специальность?» — «Нисколечко, Васенька. Должность почетная, конечно, а по нынешним временам, если сказать правду, и прибыльная». Зря это я сказала, не подумавши, чуть не испортила всю обедню: закусил удила, забил копытами: «Я еще и в должность не вступил и согласия не дал, а ты уже тянуть хочешь?» — «Что ж, по-твоему, все люди жулики, кто там работает?» — нажала я на него. Покричала, поплакала, о детишках напомнила. Чертыхнулся, ушел. Я-то знала — пошел в райком соглашаться, принимать должность.

А работать стал мой Вася как оглашенный. Ночь, полночь, а его дома нету. Все порядки наводил. Пообтерся. А потом на годичные курсы его отправили. Приехал обратно — и в директора. С тех пор и свирепствует — в том же самом гастрономе на Большом начальствует, и, надо сказать, неплохо, по-моему. А вот солидности у него не прибавилось, нет. Ну, где это видано, чтобы директор по вечерам с работягами в домино до ночи сражался? Сказала я ему как-то. Заругался: «Не больно велик начальник. Солдатом был, солдатом помру. А компаньон мой в домино знаешь кто? Капитан первого ранга! Полковник, по-нашему, по-сухопутному. Так что не дергайся: компания у нас — одни аристократы»…