Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 11)

— Но ведь речь идет о городе! — горячо возразил Базанов. — Это не костюм, который можно через год перелицевать или перешить по моде! Мы строим навек, навечно — не боюсь этого слова! Надо, чтоб мы с вами гордились, а не стыдились Солнечного. Не так ли?

— Точно так. Убежденно говорите, — задумчиво повторил замминистра. — Но вот в том же документе подчеркнуто: только за прошедший год в Госстрое и Госплане Союза было согласовано увеличение сметной стоимости почти двух сотен строек.

— Так будет двести первая!

— Как раз и не вовремя это теперь, товарищ Базанов. Знаете, Главгос — экспертизу проектов при Госстрое? Организация есть такая весьма авторитетная. Тысячи специалистов! Экспертиза руководит экспертной службой республик, министерств, и у нас есть их представители, — так что без шума тут не проедешь, и «дай миллион, дай миллион!» тут не пройдет.

— Но новый дом и новый район, по нашему мнению, вовсе и не означают такое уж глобальное увеличение сметы. Излишества — башенки, загогулины, финтифлюшечки разные — нам не нужны, мы за рациональный дом, за рациональный район, против бараков и против дворцов! Мы за оправданные изменения сметы. Они будут не столь уж велики… И простите, товарищ замминистра, есть еще одно обстоятельство, которое, как мне кажется, имеет для нас немаловажное значение, очень облегчающее и ваше решение.

— Ну-ка, ну-ка, — замминистра поерзал, словно удобнее устраиваясь в кресле. — Расскажите, послушаем.

— Вы это все отлично знаете.

— Да? В чем же дело?

— В том, что, насколько мне известно, наше министерство переведено на хозрасчет. И имеет полное право вести строительство за счет той части прибыли, которую правительство оставляет в его распоряжении.

— Ну, вы прямо Мегрэ, Базанов, — засмеялся замминистра. — И совсем не так просты, как представляетесь. Но зачем же мы друг друга агитируем, а? Скажу вам сразу — я за вас и ваши идеи. И точка! Но ведь я не один решаю, решает коллегия. И потом, и у нас ведь так — просчитался в смете, разрешение на ее пересмотр тебе дадут, но поплачивай свои денежки: государственная казна не прибавит ни рублика. Коллегия этого не любит, ох не любит!.. Ну ладно, попробуем… А представьте, вы встретились бы с толковым архитектором или группой архитекторов. И призвали их воплотить то, что хотели пустынники. Как в трех словах сформулировали бы вы задачу — каким должен быть город золотодобытчиков?

— Красивым, целесообразным, экономичным, построенным специально для пустыни и способным противостоять ей во всем.

— Ясно, Глеб Семенович. Считайте, одного члена коллегии вы распропагандировали. — Замминистра взял телефонную трубку, нажал какую-то кнопку на пульте, набрал номер. — Кирилл Владимирович, ты? Удивительно, что поймал. Слушай внимательно: рядом со мной товарищ Базанов. Он хочет, чтоб ему по знакомству спроектировали город. Тысяч на двадцать жителей для начала. — Замминистра вежливо хохотнул. — Но ты его прими: он очень убедительно говорит… Нет, прямого отношения к архитектуре не имеет, но идеи правильные. Он? Парторг у нас, в Солнечном. Выслушай и помоги. Да, конечно, поставим на коллегию, думаю пробивать. Базанов фамилия. Будет. Ну хорошо, привет! — он повесил трубку и сказал Глебу: — Говорил с Ленинградом. Попов — директор нашего проектного института — архитектурный бог. Поезжайте в Ленинград. Если убедите его, поможет. Познакомитесь с товарищами, послушаете их и свои претензии выскажете, чтоб старые ошибки они не повторяли. — Замминистра встал, протянул руку. — Желаю успеха, Глеб Семенович. А мы пока что вашу докладную ряду товарищей передадим, будем коллегию готовить.

— Спасибо! — поднялся и Глеб. — Госстрой и Стройбанк — вот кого я боюсь.

— Дерзнем! — улыбнулся замминистра. — Завербуете Попова, начнем пробивать идейку одну, несколько фантастическую: считать Солнечный экспериментальным городом, что ли… Тогда вам и Госстрой не страшен будет…

7

Первым делом Базанов поехал на Васильевский остров. И, как только они проскочили под железнодорожным переездом, словоохотливый таксист принялся рассказывать о новостройках, крутил головой на цыплячьей шее — показывал Новоизмайловский проспект, новые кварталы Дачного и Купчина.

Машина выскочила на Московский проспект, прямой, как линия, проведенная рейсфедером по линейке. За парадным строем зданий виднелись и унылые коробки серых пятиэтажных домов — любимых детей типового проектирования, делающих города похожими друг на друга.

«Нет, — подумал Глеб, — этот новый Ленинград — очень нужный, целесообразный, просто необходимый, потому что помог расселить не одну коммунальную квартиру и переселить из полуподвальных помещений не одну тысячу семей, — все же не Ленинград. У него нет ленинградского лица. Как нет пока лица у города, за который я приехал сюда бороться». Глеб стал думать, как пойдет утром в проектный институт и как его там встретят, что он скажет и каким образом постарается навербовать себе сторонников, сумеет убедить их в том, в чем сам уверен и что уже становится смыслом его деятельности и, пожалуй, всей жизни — дней и ночей, что остались ему на этой земле. И, чтобы отвлечься от этих трудных, редко покидающих его теперь мыслей, Базанов принялся посматривать по сторонам и прислушиваться к словам ни на минуту не замолкавшего водителя, а на подъезде к Московским воротам попросил таксиста свернуть на Лиговку, чтобы доехать до Московского вокзала, а уж оттуда начать свою поездку по Ленинграду и повторить целиком весь тот маршрут, которым он прошел тогда, более двух десятков лет назад, по разрушенному войной городу.

— На Васильевский через Сенную и Исаакиевскую в момент выскочим, — сказал таксист, желая показать, что он парень честный и ему не пристало наживаться за счет клиентов, не знающих или забывших уже расположение улиц, пролегших кратчайшим путем между двумя точками. — А Лиговка нас в сторону поведет, да и грузовиками она забита.

— Я не тороплюсь, — ответил Глеб.

И по тому, как сказал это клиент и как чуть задумчиво и даже грустно взглянул при этом, паренек-шофер понял: в предложенном ему кружном пути кроется не просто желание покататься по городу, а нечто большее, связанное с прошлой жизнью этого понравившегося ему седого человека с молодым, коричневым от загара лицом. Шофер не стал ничего больше спрашивать. Сделав круг по площади у Московского вокзала, он тактично замолчал и молчал всю остальную дорогу, поняв, что обязан оставить пассажира один на один со своими воспоминаниями.

В этот погожий осенний вечер, каких в иной год немало бывает в Ленинграде, Невский был забит пестро одетыми людьми, — как всегда, если смотреть от вокзала, правый тротуар больше, чем левый. Так было всегда, и до войны тоже. Дома стояли подкрашенные, будто высвеченные. И проспект стал будто шире, трамвайные линии сняли, нет больше трамвая на Невском. Адмиралтейство замыкает перспективу — воздушное величественное, бело-желтое. И кораблик плывет в вечернем небе. И небо ленинградское, знакомое: розово-сиреневое, со свинцовым и золотым отливом, освещенное зашедшим уже солнцем, — таким и положено быть небу в погожий ленинградский вечер.

Такси миновало бульвар Профсоюзов, свернуло на площадь Труда — штакеншнейдеровский дворец серел справа, как горный хребет, — и, торопясь на желтый свет, выскочило на мост лейтенанта Шмидта.

И опять, как двадцать лет назад, у Глеба сперло дыхание: перед ним лежала земля его детства, его юности. Он увидел верфи и четко прорисованные на легких облаках, освещенных солнцем, громадные краны. Их ажурные хоботы висели. И теперь краны напомнили ему стадо слонов, пришедших на водопой. Сказочно белые большие и малые корабли, яхты и парусники возвышались у набережной. И старые чугунные кнехты, еще более вросшие в землю, стояли незыблемо; и Румянцевский сквер казался очень зеленым; и даже одинокая лодчонка любителя-рыболова, как в детстве и как всегда, болталась на легкой волне посреди Невы; и шел мимо против течения закопченный от клотика до кормы работяга буксир, надрываясь и плюясь черным дымом и волоча за собой целый караван барж, груженных песком.

Так Базанов снова вернулся домой, на свою родную корабельную сторону. Он отчетливо представил всегда сумрачные и холодные проходные дворы острова, знакомые подворотни с каменными, вбитыми в булыжник тумбами. Ему показалось, он отчетливо услыхал и как лениво шлепает о гранит набережной волна, облизывает позеленевшие от водорослей ступеньки спусков; он увидел место, где сидел тогда, в сорок пятом, дожидаясь рассвета, — растерявшийся мальчишка, вчерашний солдат, приехавший на пепелище…

У дома восемнадцать на Одиннадцатой линии Базанов попросил шофера остановиться. Тот проворно мотнулся к багажнику, достал чемодан, протянул его пассажиру и, совсем уже не в силах скрыть свое любопытство, спросил:

— Простите, а откуда вы в наш город прибыли?

— Из Москвы, — Глеб ответил, все еще думая о том прошлом своем приезде.

— В столице, значит, живете, а я думал — за границей.

— Почему ж за границей? Чудак ты, — улыбнулся Глеб, протягивая ему деньги. — Я — кумли. Знаешь, что такое кумли?

Шофер пожал плечами.

— Кумли — житель песков, понял? В пустыне прописан, навечно. — И, взяв чемодан, Глеб пошел к знакомой парадной…