Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 12)

Выделенный нам дом оказался более чем скромным. Три крошечные спальни, микроскопическая ванная, кухня в саду выглядели довольно жалко, но вокруг росли прекрасные деревья – манго, груши, миндаль, хлебные, – с которых, к моему удивлению, никто не собирал плоды. Переезжала я без удовольствия, понимая, что буду лишена ежедневных встреч с Иоландой и окажусь далеко от друзей, живших у моря. Иногда Амилкар присылал за мной казенный «Мерседес», чтобы отвезти к Анн и Нене. Конде приходил в ярость и срывал злость на бедолаге-шофере:

– Моя жена – не девушка по вызовам! – орал он.

Вскоре после переезда в Камайен я стала свидетельницей сцены, которую помню до сих пор. Она для меня – символ страданий гвинейского народа. Из ворот находившейся неподалеку больницы Донка показалась длинная процессия. Мужчины в белых бубу несли на плечах завернутые в белое тела детей, умерших от кори – болезни, смертельной для тех, кто жил впроголодь. Эпидемия каждый день уносила десятки невинных жизней.

«Визит старой дамы»

Фридрих Дюрренматт

Дени пошел учиться в коммунальную школу, и его там обижали. Он каждый день возвращался в разорванной окровавленной одежде, со следами тумаков на лице. Он признался только после того, как я пригрозила, что пойду к директору и сама все выясню. Оказалось, что после уроков мальчишки набрасывались на него, били и кричали: «Твоя мама – белая!» Я оскорбилась: отрицание моего антильского происхождения возвращало меня к модели, которой когда-то руководствовались мои родители. Неужели цвет кожи и правда подобен бесцветному лаку?

Дени умолял меня не ходить в школу, я уступила, не стала выяснять отношения ни с директором, ни с родителями маленьких негодяев, и они продолжили мутузить моего сына.

Камайен не был похож на Конакри, он жил по законам и обычаям африканской деревни. Я признала правоту друзей, утверждавших, что местные считают меня другой. Я не говорила ни на малинке, ни на одном другом языке этой страны, не носила традиционную одежду, а мои бесформенные «штаны» вызывали у окружающих либо смех, либо изумление. На собраниях комитета уполномоченные объясняли, что мы обязаны содержать наш квартал в порядке, выпалывая кусты, забивающие исконно гвинейские травы, собирая и сжигая опавшие листья и делая из них компост, но их никто не слушал: все хохотали надо мной. Мне не пришлось напрягать воображение, создавая образ Теклы из романа «В ожидании паводка» и реакцию на нее сообщества Тигуири. Глаза у меня, конечно, были не голубые, а карие, и сжигать меня живьем на костре никто бы не додумался, но и нормальной тоже не считали.

Именно этот момент выбрал Конде, чтобы пригласить свою мать приехать в Конакри и пожить с нами некоторое время. Он часто навещал ее в Сигири, а она не удостоила нас визитом и не видела наших детей. Нам пришлось потесниться – Сильви и Айша «переехали» в комнату Дени, а в ванной появились странные туалетные принадлежности, в том числе глубокий цинковый таз.

Муссокоро Конде не выглядела на свой возраст. Высокая, слегка мужиковатая, она была хорошо сложена. Меня тронули взгляд и улыбка свекрови – в точности такая, как у ее сына. Появилась Муссокоро не одна, а в сопровождении Абдулая, мальчика с живыми умными глазами, сына Конде, родившегося до его отъезда в Париж. Я увидела его впервые и поняла, что мы оба скрыли друг от друга незаконнорожденных детей. Конде стал отцом в юном возрасте, его мать обожала внука, и он свято верил, что является единственным законным наследником. Я знала, что во все времена отношения невестки со свекровью складывались традиционно непросто, и из кожи вон лезла, чтобы подготовиться к судьбоносному событию. Выучила традиционную приветственную фразу:

«Asalam aleykum! Да пребудет с тобой мир!»

Я сменила выцветшие шаровары на юбку, повязала голову платком… как шарфом, но мои усилия пропали втуне. Выйдя из такси, Муссокоро холодно обняла меня, но в глаза не посмотрела и не улыбнулась. По-французски она не говорила, поэтому общались мы мало, она смеялась, беседовала на малинке с кучей родственников, которые являлись засвидетельствовать матроне почтение, а меня просто не замечала. Что такого ужасного я совершила? Не выучила язык? Не приняла ислам? Я чувствовала, что причина неприятия лежит много глубже. Нас разделили не только депортация и Срединный проход[84], лишившие меня моего языка и моих традиций. Речь шла о разнице онтологического порядка. Я не принадлежала к этносу, к неприкосновенному народу. Что бы я ни сделала, все равно осталась бы парией.

Родственники приходили в дом с подношениями – праздничной едой, пагне из индиго, флаконами духов и ароматических масел. Муссокоро принимала их в гостиной, как королева, сидя на циновке с выставленными напоказ задубевшими ступнями. Я по возможности старалась бывать на этих бесконечных сборищах, не желая злить Конде, которого присутствие матери сделало обидчивым и излишне нервным. Он не только пытался удовлетворить все ее желания (например, бегал на рынок за орехами кола), забыл о сигаретах (хотя обычно выкуривал по две пачки в день) и пиве Pilsner Urquell, которое обожал. Каждую пятницу они с Абдулаем спешили в мечеть. Все это могло бы меня насмешить, если бы не огорчение Дени. Бабушка не расставалась с Сильви, переименованной в Массу, и Айшей, она купала девочек, причесывала, кормила и не спускала с рук. Часто они засыпали, прижимаясь к ее богатой груди. Дени же Муссокоро не только игнорировала, что само по себе было очень обидно и несправедливо, но и без конца дергала мальчика, отдавая приказания на малинке, которых он, естественно, не понимал. Дени смотрел на мать Конде, раскрыв рот, а мне казалось, что она вот-вот швырнет ему в лицо сандалию или ударит. Если рядом «случайно» оказывался Абдулай, он с нарочитым рвением выполнял поручение бабки, а Дени оставалось только глотать слезы.

Однажды я не выдержала и пожаловалась Конде:

– Твоя мать гадко ведет себя с Дени!

Он закатил глаза:

– Не выдумывай! Сама знаешь, что твой сын бывает ужасным… рохлей. Девчонкой. Не то что Абдулай!

– Будь любезен, избегай впредь подобных сравнений! – высокомерным тоном потребовала я.

Иногда Конде приглашал к нам знакомых гриотов, чтобы развлечь мать. Обычно они приходили втроем: два певца аккомпанировали себе на коре, третий играл на балафоне. Они располагались на нашей маленькой террасе, среди соседей, сбегавшихся послушать их. На меня чарующие звуки неизменно производили огромное впечатление. Стаи летучих мышей, взлетавшие к верхушкам деревьев, казались нарисованными углем на фоне графитового неба, и мне чудилось, что все, кого я любила и потеряла, возвращаются и заполняют окружающее пространство.

После концерта Абдулай с гордым видом обходил публику с корзинкой, и каждый клал в нее деньги, а самые восторженные пытались прилепить банкноту на лоб кому-нибудь из исполнителей.

Визит Муссокоро должен был продлиться несколько недель, но закончился гораздо скорее. Как-то раз, во второй половине дня, я отдыхала у себя в комнате. Дверь распахнулась, вошел Конде. На нем лица не было от отчаяния.

– Моя мать уезжает!

– Уже?!

– Она говорит, мы плохо ее принимаем.

– Плохо? – изумленно переспросила я.

Он без сил опустился на кровать.

– Мама хочет починить крышу хижины и поменять трубы. Где я возьму столько денег? Придется занять. Но к кому обратиться? У Секу нет ни су.

– Может, попробуешь объяснить ей, что…

Конде не дал мне договорить:

– Она ославит меня перед всеми, если не получит то, чего хочет. Назовет плохим сыном, ничтожеством.

Мы помолчали, и он продолжил:

– Еще она сказала, что ей с тобой неуютно. Что ты презираешь ее и всех африканцев.

Я обреченно пожала плечами. Вечно все возвращается к старой, как мир, сваре. Кто кого презирает? Как разрушить стену непонимания, разделяющую две наши общины?

Кончилось тем, что Конде занял деньги у одного коммерсанта-малинке, спекулянта, покупавшего в Сьерра-Леоне продукты первой необходимости и перепродававшего их втридорога. Этот малопочтенный человек стал нашим постоянным кредитором. С его помощью Конде не только дал матери нужную сумму денег, но и накупил ей подарков, в том числе снежно-белого барана. Она повезла его на такси в Сигири. Несчастное животное со связанными ногами жалобно блеяло всю дорогу. Муссокоро уехала, не пожелав праздновать с нами Табаски[85], чем бесконечно разочаровала сына.

За что эта женщина так наказала сына?

Неужели за жену-иностранку?

Я еще долго размышляла о визите старой дамы, который помог мне лучше понять общество малинке. Оказалось, что оно покоится на серии ритуальных жестов и обязательных предписаний: не курить, не пить спиртного, никогда не пропускать пять молитв, ходить в мечеть, дарить подарки родителям. Жесты были не более чем автоматизмами, лишенными изначального смысла, а сердце никто в расчет не брал. Религиозный пыл не важен. Щедрые, от всего сердца, подарки не имеют значения. Конде не смог бы, не потеряв лица, объяснить матери, что у него финансовые затруднения, сочувствия он бы точно не дождался, скорее уж вызвал к себе брезгливое презрение.

Я и себя подвергла суровой самокритике. Муссокоро Конде пожаловалась, что я отнеслась к ней высокомерно, я обиделась, но в глубине души знала, что в ее словах была доля правды. Я никогда не забуду одну фотографию моей матери, сделанную в Люксембургском саду, ее белозубую улыбку, миндалевидные глаза, глядящие из-под полей серой фетровой шляпки. Что, если я, сама того не желая, сравнивала двух женщин и отдала предпочтение той, которую не переставала тайно оплакивать? Возможно ли, что я оцениваю Муссокоро по критериям другого мира, которые совершенно ей не подходили?