Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 10)
Я включила этот мини-монолог в текст «Жди счастья», вложив его в уста диктатора Маливана, пришедшего в класс Вероники. Я, в отличие от моей героини, не решилась заменить слово «потеряла» на слово «продала» и ограничилась льстивой улыбкой. Секу Туре оставил нас и отправился к другим приглашенным. Все перед ним заискивали, многие даже целовали руки, другие преклоняли колено, и «господин президент» любезно помогал каждому подняться. На заднем плане оперным хором звучали гриоты.
Звонок возвестил об окончании антракта, и мы вернулись в зал.
«В болезни будешь рождать детей…»
Я носила по коллежу свой огромный живот и «пугала учениц», как сказала мне в 1992 году Уму Ава, преподававшая в Центре исследований Африки при Корнельском университете США.
«Сначала мы вас боялись. Чувствовали, что не интересуем вас, и воспринимали вашу беременность как нечто пугающее и загадочное».
На самом деле я с трудом обувалась – ноги распухали и ужасно болели, ходить становилось все труднее. Декретные отпуска в социалистической Гвинее отменили, и женщины работали до самых родов, а на грудное вскармливание им от «щедрот» государства полагался целый месяц. В мае 1961 года у меня прямо в классе отошли воды, и насмерть перепуганная мадам Бачили лично отвезла меня на своей «Шкоде» в больницу Донка[80].
– Ваш муж отсутствует, кого же мне предупредить?! – волновалась она.
Едва дыша от страха, я прошептала имена Секу Кабы и Гналенгбе. Роды в Абиджане прошли как по маслу, но сейчас я просто с ума сходила от одной только мысли, что оказалась в этом лечебном заведении. После отъезда в 1958 году французских врачей их сменили восточноевропейские коллеги: русские, чехи, поляки или немцы, объяснявшиеся с пациентами через переводчика. В больнице не хватало буквально всего: вместо ваты использовали корпию, спирт и эфир строго дозировались, анальгетики практически отсутствовали. Дети умирали от краснухи, малярии и коклюша, взрослые – от разного вида диарей и инфекций, которые тогда еще не называли внутрибольничными. В обветшавших зданиях колониальной эпохи стояла жуткая вонь. Я до сих пор иногда просыпаюсь по ночам от кошмаров на «больничную тему».
В родильном отделении меня осмотрел врач-чех в халате сомнительной чистоты, ему помогали две русские медсестры, грубые и равнодушные. Мне было больно и очень страшно, но это никого не волновало. Потом одна из медсестер отвела меня в палату, где на узких лежанках корчились роженицы. Их было не меньше дюжины. Я отыскала себе место и прилегла. Начались схватки, я заорала – единственная из всех женщин, и лежавшая рядом страдалица с мокрым от пота лицом назвала меня бессовестной.
Я и правда не испытывала ни малейшего стыда, а кричала от одиночества и отчаяния, что оказалась в этой жуткой палате. Прошло много часов, прежде чем снова появился доктор, на сей раз с переводчиком, осмотрел меня и что-то сказал. Оказалось, это был приказ проследовать в родзал номер пять.
– А где он? – осипшим от крика голосом спросила я.
– Пройдешь по коридору. Свернешь налево. Пятая дверь. Увидишь номер и не ошибешься, – буркнул он.
Толкнув нужную дверь, я отшатнулась. Вообразите огромный смрадный ярко освещенный зал, полный полуголых женщин, безмолвно мучающихся на койках, истекающих кровью, измазанных нечистотами, тужащихся под свирепые команды белых и черных акушерок, рывком извлекающих на свет младенцев и перерезающих пуповины. Опроставшиеся женщины брали детей на руки и ковыляли «на выход», некоторые, совсем ослабевшие, падали и несколько минут лежали в прострации на полу.
Чудо заключается в том, что Природа, если пожелает, в любых условиях завершает дело благополучно. В начале первого ночи семнадцатого мая 1961 года я произвела на свет… не Александра, а вторую дочь, прелестную девочку с волосиками на голове и очень голодную. Гналенгбе, ждавшая за дверью, обняла меня и отвела в некое подобие ванной, загроможденное пластиковыми кувшинами, тазами и примитивными туалетными принадлежностями. Там она вымыла меня и стерла пучком соломы кровь, потом искупала в ведре новорожденную. Мы покинули больницу, и я проспала всю обратную дорогу.
Я попыталась описать эти роды в романе «Сезон в Рихате», но воспоминания были так ужасны, что перо отказывалось подчиняться, и версия получилась смягченной. Кроме того, моя героиня Мари-Элен дала жизнь сыну, что стало символом нового начала. Для меня ничего не изменилось, я продолжала жить в квартире, обставленной на скорую руку, Иоланда заглядывала каждый день – «перевести дыхание», по ее собственному определению. Ближе к вечеру я наблюдала за проездом Секу Туре в «Мерседесе 280 SL» и шумно приветствующими его рыбаками.
Я очень быстро поняла, что нежеланная новорожденная, которую я полюбила так же пылко, как Сильви-Анну, не принадлежит мне целиком и полностью. Она стала самой «неафриканской» из моих дочерей, начав жизнь как идеальный ребенок-малинке. Секу Каба, тесно общавшийся с Конде, решил (не поинтересовавшись моим мнением!), что она будет носить имя его бабки по отцовской линии: Муссокоро. В конце концов мы сошлись на имени Айша, но для этого мне пришлось умолять его и пролить немало слез. Он назначил дату, имя наречения и место церемонии – свой новый дом. В назначенный день в жертву принесли двух белых баранов. Потом имам побрил ребенку голову, прошептал новорожденной в правое ушко ее имя и показал Айшу семье. В качестве няньки Секу Каба приставил ко мне Аву, одну из своих молодых родственниц, специально приехавшую из Канкана, города, растянувшегося вдоль реки Мило на востоке Гвинеи. Она говорила только на малинке и все время носила ребенка на спине, в результате через несколько недель Айша стала интересоваться только моей грудью во время кормления, но Ава вскоре перевела ее на отвар из сорго, считавшийся более питательным.
«Обращение Савла»
Хандра и упадок сил почти взяли верх, но каким-то волшебным образом состояние моего здоровья поправилось. Однажды утром я проснулась и вспомнила, что мне всего двадцать шесть лет, увидела, что солнце сияет, небо голубое, море синее, а на миндальных деревьях, растущих вдоль пляжа Бульбине, зеленеет листва и цветут красные цветы. Я думала о Жаке – так же, как о своей матери, – постоянно, но без горького ощущения потери. Выздоровление совпало с появлением новых знакомых, возможно, это тоже косвенно помогло мне поправиться. Ольга Валентейн и Анн Арюндель работали медсестрами в Центре охраны материнства и детства, где наблюдались мои дети. Мы с Ольгой были соотечественницами, но она родилась в Сен-Клоде, на другой стороне острова, и была полной моей противоположностью: волевая, энергичная, здравомыслящая, простая, прямая, умеющая на равных общаться со всеми. Ее муж Сейни родился в Сенегале, был членом запрещенной крайне левой партии и издавал сатирическую газету, закрытую властями по идеологическим соображениям. Ему пришлось покинуть родину, чтобы не сесть в тюрьму, и Секу Туре встретил его с распростертыми объятиями. Сейни как политическому беженцу предоставили огромную виллу с бассейном (к сожалению, полупустым) и небесно-голубую «Шкоду». Днем ему еще удавалось избавиться от телохранителей, но с шести вечера дюжина вооруженных парней занимала позицию вокруг дома. Ольга и Сейни были наделены убойным чувством юмора и осмеивали все на свете: нищету, дефицит продуктов, разглагольствования Секу Туре, возомнившего себя поэтом, промахи аристократии, коррумпированность министров, грубых и неотесанных людей. Излюбленной мишенью супругов был мой друг Луи Беханзин, тоже участвовавший в реформе образования.
«Он феодал! – утверждали Ольга и Сейни. – Его предки были постельничими колонизаторов. Это они довели наши народы до нынешнего состояния».
Супруги лишили сакральности политическую жизнь и научили меня относиться к ней как к неиссякающему источнику осмеяния. Француженка Анн Арюндель, спутница жизни Нене Кхали[81], первым браком была замужем за малийцем и родила ему двух дочек смешанной крови. Кхали, профессор-филолог, участник реформы образования, одним из первых сгинул в секретной тюрьме режима. Этот талантливейший поэт любил вечерами читать нам свои стихи, но, к несчастью, никогда не публиковался. Секу Туре не оставил ему времени. Анн и Нене не играли, страстный протест был делом их жизни, они отдавались борьбе целиком и полностью.
«Мы бессильны! – возмущалась Анн. – Мы ничего не можем сделать для детей, и они мрут как мухи на руках у отчаявшихся матерей, а отпрыски клевретов президента с пустяковой болячкой летят в Москву!»
Лучшими друзьями пары были политические деятели первого ряда: Марио де Андрад, поэт и один из идеологов Движения освобождения Анголы, соратник Агостиньо Нето, первого президента независимой Анголы, и Амилкар Кабрал – интеллектуал, поэт, теоретик, революционер и дипломат, основавший вместе с братом Луисом Африканскую партию независимости Гвинеи и Кабо-Верде. Де Андрад и Кабрал приезжали в Конакри и всегда находили время, чтобы разделить с друзьями скромную трапезу. На встречах неизменно царило веселье, Амилкар Кабрал, бонвиван и завзятый шутник, развлекал сотрапезников, а новые друзья пользовались любой возможностью, чтобы объяснить мне, как стать «своей» в гвинейском обществе: выучить национальные языки, сменить прическу афро на косички, и брюки – на традиционные женские одежды. Я протестовала, резко критиковала подобные рекомендации, называла их абсурдом. А в ответ получала: «Никто не просит тебя маскироваться под африканку, попробуй стать своей, бери пример с Ольги!»