Мария – ЧЕРНОЕ ОБЛАКО (страница 43)

Эшли приложилась губой к безымянному пальчику и поцеловала трехзубчатую коронку.

— Теперь все будет хорошо. Я знаю.

Стражники подняли бесчувственную Эмму, заковали ее руки в цепи и волоком потащили к восточным воротам. Эмори Уилл с окровавленной рукой взглядом встретился с женщиной, которая заменила Эмме мать. И раскосые глаза казались ненавистными, презрительными.

— Как вы можете! Вы! Нарядные игрушки! А пахнет как! Пахнет! — заорал Эмори Уилл в молчавшую на балконе толпу и воткнул свою шпагу в рыхлую землю. Он побежал за гвардейцами, но стражники отбросили юношу, Эмори Уилл ударился головой о камень и потерял сознание.

Когда Эмму увели, знать вновь оживилась. Заиграла музыка, праздник вернулся в прежний ритм. Эшли в один момент оказалась в центре внимания. Куда подевалась мерзавка Тильда — еще один вопрос. Кто-то говорил, что видел, как ведьма растворилась в воздухе, другой сделал предположение, что она успела подкупить стражника и сбежать.

— Дочь! Она предала эту ведьму!

— Никогда мне не нравилась!

— Получила по заслугам!

— Никто по сути, а гонора то! Гонора то!

— А война будет?

— Конечно. Нечего мириться с вонючими горцами…

Из южной башни выбежали девушки из свиты Эммы. Теперь они окружили Эшли. Лицо бывшей служанки светилось от счастья. Она хотела танцевать на этой поляне, залитой факельным светом. Неужели! Неужели он захотел избавиться от чувства вины. И признался! Признался!

— Дочь моя! — Эвелин подошла к Эшли и обняла ее. Девушка всхлипнула от неожиданности. Кто бы мог подумать, что она, когда-нибудь окажется в объятиях Ее милости, женщины грозной и властной.

— Ваша милость!

— Ваша милость! Позвольте сопроводить вас…

Бедная Эшли едва не потеряла сознание от ласковых слов, блеска драгоценностей на грудях женщин, улыбок на лицах мужчин. У нее кружилась голова. Если бы не локоть Чарльза, она бы повалилась на траву.

А Ее милость удивила всех. Просто вынула подушку из-под юбки и показала всем.

— Ах! — крикнула знать. — Наследника не будет?

— Так было нужно, — оправдалась Эвелин. — План господина Жуана, чтобы вывести ведьм на чистую воду. И мой муж, Его милость, поверил мне, законной жене, а не косматым злючкам!

— Ведьмы!

— Ведьмы!

— И вас, Эшли, Его милость признает и полюбит, едва поправится, — Эвелин хлопнула в ладоши. — Все в замок, праздник продолжается. По желанию Его милости…

Эшли покорно шла теперь уже впереди своих служанок и молчала всю дорогу, пока ее не привели к покоям правителя. Его милость лежал в своей кровати, без сознания. Было темно, если не считать свечения от огня в железной печке.

Эшли бывала уже в этой спальне. С каменными стенами и тремя окошками, сейчас наглухо запертыми. Она увидела руку своего отца, которая лежала поверх ватного одеяла. Лекарь в рогатой шапке находился в этой комнате постоянно.

— Как Его милость? — поинтересовалась Эвелин.

— Без изменений, Ваша милость.

— Держите меня в курсе.

— Как прикажете, Ваша милость…

Сорок восьмая — пятидесятая

В темнице было холодно и сыро. Эмму заточили в камеру с еще одной женщиной. У нее было маленькое личико, иссушенные волосенки, грязные и спутанные. От нее пахло гнилью. Сама походила на материализовавшуюся в тело слякоть. И она забрала себе всю имеющуюся солому.

Эмма села на холодный пол и прислонилась к стенке. Из черного камня. С потолка капала вода. Ритмично. Небольшое окошко с железными прутьями пропускало слабый свет призрачной луны.

— Ее милость! — женщина подняла скрюченный палец и захохотала. — Чем же папашке богачу не угодила? А?

— Заткнись, мерзавка! — рявкнула Эмма и закрыла глаза. Она пыталась уснуть. Сидя. Ложится на голый пол никак не хотелось. Хотя спина затекла.

— А гонору то! Может юбчонкой поделишься? А то жестковато.

И грязная узница снова захохотала.

— А как жрачку принесут! Вот я поржу… Но башмачки с пряжками я приберу.

Женщина расправила лохмотья. Поднялась, потянулась. Вздохнула, в два шага оказалась рядом с Эммой и стала стягивать с маленьких ножек нарядные туфельки. Эмма не реагировала. Ей было все равно. Мир для нее померк. Эмори Уилл пропал, магических сил у нее больше не было, сад захватило черное облако, а папа разлюбил.

— Папочка, — прошептала она. И горячая слеза потекла по закопченной щеке. — Я очень плохо вела себя, папочка, прости меня… Ты только поправься, слышишь? Я не для себя прошу, ты разлюбил меня… Просто поправься…

— Эй, че несешь то? Папочка… Раньше думать нужно было.

Женщина стянула с ноги Эммы второй башмак и оба спрятала под сеном.

Потом обдало ледяным ветром. Черное облако явилось. И расправило свой плащ. Пауки поползли по каменным плитам и насторожили усики. Лапки. Эмма уставилась в мягкие складки бордовой ткани и увидела маму в кресле отца. А у ее ног сидела Эшли. И роскошное платье было украшено золотой нитью и сверкало от обилия драгоценностей.

Чарльз веселился с друзьями из Академии. В глазах сочинителя блеснул огонек, который вернул его к прежней жизни. Он держал в руке кубок с вином и брезгливо глянул на отца едва Милтон Джон вошел в танцевальную залу. Эвелин освободила его от должности, но по просьбе будущего зятя позволила бывать бывшему советнику в замке.

Земля ушла из-под ног у Эммы. Казалось, она добровольно упадет в объятия черного облака, расскажет все секреты, а после из васильковых глаз хлынут горячие слезы сожаления. Обильные. Пустые. Ничего не значащие.

— Чего вы хотите?

— Того же. Идете к Белому Камню. Отдаете мне силу. Я лечу вашего папеньку. Леди снимают с его шеи раскаленные цепи. Вы свободны. Сами вы помочь ему не можете.

Господин Жуан оглянул камеру. И увидел мелькнувший хвостик крысы. Крыса копошилась в сене, где лежала старуха в лохмотьях.

— Я настаивал на более подходящих покоях, но матушка ваша… Пардон, уже не матушка, распорядилась относиться к вам построже. Господин аббат ее поддержал. Хорошо, что отговорил пустить вас по рукам гвардейцев Дюре… Так что же, Ваша милость?

Жуан присел на коленки и сложил обе руки в замок. Эмма показала ему иссиня-бледное лицо. На круглых щечках не было румянца. Губы ее высохли. Золотистые волосы растрепались и потеряли блеск. Эмма хотела пить. И есть. То, что принесли в жестяной миске — помои из гнилой капусты и редьки — она вылила в окно. После, под хохот старухи, ее стошнило. Она сдернула верхнюю юбку, сделала подстилку и легла — грубо, но не сыро.

— Хорошо, — пробормотала Эмма холодным, расчетливым голосом. — Я пойду с вами. Только требую не только выздоровление отца, но и свободу Тильде и седому старику.

— Заметано! — черное облако встало.

— Загляну утречком. Чтобы решение на свежую головку далось. Казнь в полдень. Суд был, но вас забыли позвать, Ваша милость! Все желают смерти самозванке и дочери ведьмы! Все. И фермеры и знать!

После господин Жуан ушел. Стражник поднял железные прутья.

— Малышка, порезвимся? — подмигнул Эмме толстяк-гвардеец и зазвенел ключами на поясе.

Эмма бросила в него заколку.

Старуха проснулась:

— Спать то дашь, дорогуша! А что за хмырь был? Статный такой…

Эмма не ответила. Она свернулась в комочек и, обливаясь слезами, стала шептать:

— Папочка, очнись, я исправлюсь, только очнись…

49

— На выход! — Эмма ощутила, что ее пнули носком сапога. Вздрогнула и поднялась. Над ней высился гвардеец. — Шевелись, падла! — он снова пнул ее в бок. Эмма взвыла от боли, но подчинилась. Встала и босая зашагала по холодными каменным плитам.

Гвардеец не увел слишком далеко. На этаж выше. Но подъем по ступенькам винтовой лестницы дался Эмме не просто. Она цеплялась руками за выступы в каменной стене, из овальных окошек бил лунный свет. Эмма вдруг подумала о сказочном саде — как там, тот малыш с книгой, сдал он экзамен или нет, как Тильда, седой. Она захотела увидеть их, как и папу, живыми, здоровыми, румяными, полными сил.

— Шевелись! — теперь гвардеец толкнул ее в бок рукояткой шпаги и Эмма, скорчившись от боли, согнулась в пояснице.

Он привел ее в небольшую комнату. В углу пылала огнем печка. И было даже кресло. А в нем сидел Милтон Джон. Едва бывший советник увидел ее, Эмму, тут же бросился к ногам и стал целовать холодные руки. Нижняя юбка превратилось в лохмотья, волосы спутались, лицо потеряло цвет и блеск, но на нем не было царапин и синяков — глубоких, застарелых. Пальцы на руках были целы, рукава лифа платья тоже не изодраны. Явных кровоподтеков также не наблюдалось. Вот только туфли ее куда-то подевались. Было видно, что ей холодно, она переминалась с ноги на ногу.

— Благодарю! Благодарю! — закричал Милтон Джон. — Они ничего с вами не сделали существенного. А ваша матушка велела живого места на вас не оставить. Ваша милость!

Эмма молчала.