Мария – ЧЕРНОЕ ОБЛАКО (страница 29)

— Я просто спрашиваю.

— Именно так, — еле слышно пробормотала Эмма и отвернулась. — Я боюсь, папа.

Тиль прижал свою дочку к плечу.

— Понимаю. У самого когда-то ноги подкашивались. А в клятвах я забыл озвучить важный абзац. Но, как видишь, окреп.

— Скажи, а обладание властью захватывает?

— Да, Эмма. Просто невероятные ощущения. Энергия. Мощь. Особенно, когда стоишь на балконе и эти глаза смотрят на тебя. От одного произнесенного слова будет зависеть их судьба. Твоя же решилась, едва я положил тебя в затянутую пологом колыбель…

Носилки остановили вблизи здания городского суда. Широченный балкон с кованными перилами выходил на большую, оцепленную гвардейцами площадь. Справа высилась железная крыша управы наместников, слева блестели на солнце стены здания казначейского ведомства, а немного позади кованый забор окружал темницу. Башню из серого и холодного камня. Рядом высились шесты. И покачивались на ветру, облепленные… Эмма закрыла глаза. И старалась больше не смотреть в ту сторону.

Для подготовки к церемонии ей выделили отдельную комнату. Как только дверь закрылась, она вызвала Тильду. Тильда через портал явилась в ту же секунду, вытянула руки и восхитилась интересным кроем платья. Меховая мантия лежала у Эммы на плечах, а в волосах сверкала новая диадема.

— Я не могу! — воскликнула Эмма. Она сняла с себя корону, мантию и бросила все на стул. — Отец позволяет мне занимать чужое место!

— О чем ты? — Тильда повысила голос. — Я не узнаю! Эмма! Где твоя самоуверенность! И что тебе сказала мама, расскажи…

— Мама и один господин замышляют против отца заговор. Они узнали некий секрет папы и собираются его огласить. Мне страшно, Тильда. Мне кажется, я выйду туда, на балкон, и все потеряю.

— Не потеряешь, — Тильда махнула рукой и на Эмме вновь оказалась диадема и меховая мантия. Эмма глянула на себя в зеркало и увидела искаженное отражение незнакомой ей девушки. Это был кто-то другой, но с ее глазами и лицом. Та, которой раньше не существовало.

— Где твоя мать? — быстро затараторила Тильда.

— В соседней комнате. Ее одевают.

— Не грусти, дорогая. Так и быть, говори с отцом. Он должен сам разобраться со своей женой. А черное облако отныне будет иметь дело только со мной. Твоему папе с ним, к сожалению, не справиться.

— Кто он в облике человека? Ты его знаешь? Это седой старик?

Тильда засмеялась.

— Нет, Эмма, они похожи, но это совершенно разные люди. Иди с отцом и не переживай. Я буду стоять у тебя за спиной, даже если меня ты не увидишь.

Тильда исчезла. Найти комнату Эвелин оказалось не сложно. Ее милость вертелась у зеркала в окружении самых близких дам. Все они ругали верховного правителя за необоснованность решения назначить Эмму наследницей, когда Ее милость в положении. Эвелин, напротив, была спокойна. Она прикладывала к груди шелковые шарфы и завязывала их различными узлами.

Тильда вошла в комнату через дверь, чем вызвала удивленные взгляды. Эвелин потянулась к колоколу, но Тильда, прищурив глаза, заявила:

— Не советую вам это делать, Ваша милость.

— Как вы сюда попали, милочка? — вставила слово леди Ива и дернула остреньким подбородочком. — Нужно непременно поговорить с Его милостью, охрана Ее милости совсем ненадежна.

Другие дамы поддержали леди Иву и зашептались.

— Замолчите все, — рявкнула Эвелин. — Выйдите и ждите за дверью!

Дамы покорно оставили тесную комнату. Эвелин села на стул. Тильде пришлось стоять.

— Так-то лучше, — сказала она и без разрешения стянула с вешалки накидку. Намотала на шею и склонилась над Эвелин.

— Немедленно говорите, зачем явились и убирайтесь, — гаркнула Эвелин.

— Хорошо, — Тильда засмеялась. — Вы забудете о «секрете», а взамен ваш муж никогда не узнает о предательстве, обмане и покушении на его жизнь.

Эвелин засмеялась, но Тильда явно ощутила скрытый испуг в ее голосе, как и уязвимость.

— Как вы смеете! — Эвелин повысила тон. — Думаете я вам поверю? Вашим сказкам? Мой муж не глуп, и он уж точно станет слушать то, что ему скажу я, его жена, а неизвестная дама с сомнительным происхождением. Стража!

Дверь открылась. Гвардейцы тут же окружили жену правителя, но Тильда видела метавшиеся глаза Эвелин. Их обеих притягивало друг к другу, как два магнита, и казалось, что та, которая отпустит соперницу, тут же проиграет.

— Как угодно Вашей милости, — заметила Тильда. — Думайте сами, кому из нас поверит правитель. Я же предупредила. — Тильда поспешила к двери. — Времени у вас не так немного, но, думаю, вы справитесь и примете верное решение, что вам дороже — своя судьба и жизнь, или принципы, обиды и чувства.

Тильда ушла. Эвелин отпустила гвардейцев. Затем встала и опрокинула в золоченой раме зеркало.

Тридцать вторая-тридцать третья

Эмма вышла на балкон ближе к полудню. И заняла кресло с удобной спинкой по правую руку от родителей. Мама как-то странно прищурилась, стоило ей появиться. Эмма минут десять справлялась с дрожью и нерешимостью, прежде чем велеть гвардейцу открыть створку.

Час назад в галерее на первом этаже ее поймал господин аббат. Нагло вцепился иссушенными и костлявыми пальцами в ее запястье, придавил глухо к холодной стене и обвинил в заговоре.

— Ведьма. Я найду доказательства…

Эмма собрала всю имеющуюся у нее волю.

— Не боитесь? — спросила она.

А потом шепнула презрительно, да так, что аббат покачнулся на каменных плитах, шмыгнул носом, выпрямился и пошел своей дорогой. Эмма долго смотрела ему в спину — прямую, костлявую, затянутую в черный с белой каймой хитон. А его круглая шапочка так и горела огнем на седой голове.

Впервые за всю беззаботную жизнь она испугалась. И поняла одно — папа не вечен и уже через пару лет ей самой придется защищать себя. А для этого ей нужно закалять характер и учиться показывать силу. Именно эти мысли заставили Эмму ступить на твердую плитку балкона, нацепить на прежде охваченное страхом лицо маску безразличия и приготовиться принять то, что ей полагалось по праву рождения. Ей стало абсолютно безразлично, что подумают они, стоящие за живым коридором гвардейцев и размахивающие шапками при виде своего правителя, и поверит ли доказательствам аббата отец.

Но в данный момент папа поднял руку и опустился в свое кресло. В людской толпе зашептались, гул голосов пронесся справа-налево и обратно. Милтон Джон и его сын сидели на специальных скамейках, установленных для знати прямо на площади. Милтон Джон одарил наследницу взглядом, а глаза Чарльза были пусты. Казалось, что он материально здесь, готов поддержать, а мыслями все же в заброшенном амфитеатре или в новом акте пьесы, и любуется он ненаглядной Эшли. От досады Эмма топнула. Отец тревожной хваткой вцепился в липкое от пота запястье и спросил:

— В чем дело?

И Эмма солгала. А потом вдруг ужаснулась — она никогда не врала отцу так часто. Он все про нее знал. Ее мысли и чувства всегда были для него открыты, а теперь она почти всегда обращалась за советом к Тильде.

Часы на башне отбили двенадцать раз. Четыре трубача духовым воем оглушили собравшихся. Солнце ужасно палило в спину, не смотря на осень, пришедшую на смену лету. Эмма пожелала сдернуть с себя меховую мантию, но традиции и заведенный порядок требовали терпеть все неудобства до завершения церемонии.

Первым со скамейки поднялся Милтон Джон. Он поклонился и рассказал подробно о цели сегодняшнего, почти народного собрания, подчеркнув, что Его милости не безразлична судьба империи и поэтому на площадь допустили и простой люд. Громкие хлопки раздались за спиной Милтона Джона. Толпа в переулках засвистела, загудела, затопала. Даже фермеры. Милтон Джон окончил речь и предоставил слово правителю. Эмма отпустила руку отца и вдруг увидела в последнем ряду Тильду. В меховой накидке она терялась среди других дам.

Правитель Тельман радостным голосом благодарил всех собравшихся и объявил о недавнем дне рождения его дочери. На этот раз Эмма услышала только аплодисменты приближенных к отцу людей. Толпа молчала. Эмма видела их лица и безликие взгляды, которые были устремлены на нее одну. Она хотела магией заставить всех восхищаться собой, но Тильда вмешалась и показала укоризненный кулак. Правитель помог своей дочке встать и поднял ее руку. Коленки Эммы дрожали. Мама смотрела ей в затылок, а папа громогласно и заглушая вой труб заявил, что с нынешнего дня его дочь является законным приемником и главным посредником по урегулированию всех социальных вопросов.

Громкие аплодисменты знати… И тихое молчание народа… Маска самоуверенности Эммы растеклась по лицу. Кусочки чего-то липкого пропитали кожу, непонятная жидкость щипала глаза. И папа, не опуская ее руки, продолжал свою речь:

— Отныне, каждую неделю по воскресеньям, на главной площади под присмотром Ее милости будет раздаваться золото. К тому же в городе откроют четыре бесплатные школы. Одной из них будет покровительствовать Ее милость. В нее попадут только самые достойные. Также, каждый из вас, — правитель кивнул головой в толпу, — сможет обсудить с Ее милостью любую проблему, его волнующую. Все просьбы можно будет направлять в устной форме в специальный кабинет, в котором дежурит ответственный секретарь Ее милости.

Правитель Тельман отпустил руку дочери. Эмма закуталась в свою мантию. Теперь молчали советники, придворные, аббат. Но ликовал народ. Их возбудило и обрадовало страстно произнесенное сообщение о раздаче золотых монет, нежели вопрос о школах и возможности решить проблему в замке.