Мария – Черное облако (СИ) (страница 41)
— Теперь ты сдохнешь! Эмма получит то, чего так страстно желала я. И справедливость в этом мире восторжествует!
— Ошибаетесь, дорогуша!
Визг Тильды — последнее, что услышал Тельман. Прежде, чем закрыть глаза…
Сорок шестая — сорок седьмая
Эмма выбежала в сад. Эмори Уилл едва успевал за ней. Она расталкивала возбужденную толпу. Разряженные в бархат и шелк гости смотрели на темный небосвод и ждали коды, кульминации. Гвардейцы зажгли абсолютно все факелы и аллеи парка наполнил теплый свет. Небо озарилось множеством огоньков. Эмма радостно подняла руку и зажмурилась. От счастья, что все сложилось удачно. Где-то в толпе она заметила ругающихся Чарльза и Милтона Джона. Отец и сын отошли в сторону, к одиноко стоящей беседке. Милтон Джон жестикулировал. Эмма прислушалась. Ей стало слышно каждое слово, произнесенное главным советником. Он заявил сыну, что отказывается от него:
— Возводи амфитеатр, дорогой сынок, как и хотел. Только на нищенские деньги, которые тебе придется собирать на площади, играя свои жалкие пьески. Я лишаю тебя наследства…
Чарльз с полной покорностью принимал все оскорбления отца, и взял под руку, подбежавшую к нему Эшли. Девушка пыталась разнять их. Чарльз демонстративно поцеловал свою новую музу, актрису, а бедному советнику поцелуй был ниже удара в пояс. Милтон Джон закричал невнятно и произнес ругательные слова, от которых у Эммы заложило уши. И, переваливаясь с одной ноги на другую, исчез в глубине сада. Чарльз улыбнулся. Он повел Эшли к гостям. Эмма наблюдала за ними и крепче прижалась к плечу Эмори Уилла. После разговора Его милостью, он побеседовал с Жаном. Жан призывал не верить правителю. А Эмори Уилл отказывался слушать своего бедного друга. Он бегал по комнате и боялся вспоминать и о заветах своего отца — не связываться с Тельманом никогда. Как и с его родственниками.
— Ваша милость! — Жан пытался образумить друга, господина. — Идемте скорее к кельям господина аббата. Я получил послание… Нашел в нашей с вами комнате. Под кроватью. Связной не обманул…
Эмори Уилл быстро пришел в себя. Жан подал ему свиток. Эмори Уилл распечатал письмо.
«Жду вас до начала фейерверков. У кельи аббата. Если не придете, то бумаги свои никогда не получите. Тельман пойдет войной против вас. Станете вы мужем его дочери или не станете. В ваших же интересах — приходите».
Подписи не было. Эмори Уилл швырнул бумагу в горящую печку.
— Бред, — заключил он и повалился на подушки.
— Как угодно думать, Ваша милость, — Жан надел камзол, башмаки.
— Жан!
— Осмелюсь нарушить приказ, Ваша милость. Впервые. Ради вашей безопасности.
— Ты куда собрался?
— На встречу, Ваша милость…
Жан двинулся к дверям.
— Но…
— У меня приказ Его милости, если вы помните.
С той минуты Эмори Уилл более не видел своего слугу. Жан не вернулся в танцевальный зал. И на фейерверки не пришел.
Зато здесь была Эмма. Эмори Уилл видел ее плечи, шейку, шелковистые волосы касались поясницы. Девушки из свиты окружили его Эмму, но любоваться ей никто ему не запрещал.
— Надолго к нам? — поинтересовался Чарльз.
— Переночуем с Жаном в замке, а утром домой. Эм сказала, что Его милость позволил нам остаться… Как видите.
— Эм? — обеспокоенным голосом переспросил Чарльз. — Ее милость называют «Эм» только преданные и близкие ей люди.
Эмори Уилл усмехнулся.
— Например вы, — решительно ответил он и поправил в кармашке на груди сочинителя алый платок. — Но как мне стало известно от Эм, то вы выбрали старшую служанку в спутницы, поэтому я все же осмелюсь сказать вам, до официального объявления, что около двух часов назад я просил руки Ее милости у Его милости. И мне было дано разрешение взять в жены вашу бывшую Эм, как только ей минует восемнадцать. Ваш отец оказался прав, вы потеряли самое ценное, что имели, но я поправлю господина главного советника, ценность Эммы не в этом, — Эмори Уилл показал рукой на великолепный замок и окрестности за ним, — а в этом, — он ткнул палец в грудь сочинителя. Чарльз решил, что ослышался, он убрал руку Эмори Уилла и сказал:
— И тут пришли вы, жалкий горец, и разгадали душевную загадку Эм?
Эмори Уилл похлопал Чарльза по плечу.
— Да, — ответил он. — Сам не понял вначале, какое счастье на меня упало, даже едва не совершил ошибку, как и вы, но случай все расставил на свои места. — Эмори Уилл подмигнул побледневшему Чарльзу и двинулся к замку, который через пару лет станет его первым домом. А его собственный, в горах, загородной резиденцией, или местом для приема гостей, у него еще будет время подумать.
Вспышки прекратились. Эмма запрыгала от радости. Возбужденная толпа вернулась на балкон и продолжила активно обсуждать последние новости в семье правителя, от которых их отвлекли дымчатыми залпами в саду. На смотрящую на них Эмму с неким презрением, никто внимания не обращал, каждый высказывал свою версию и все заканчивалось оглушительным хохотом. Эмори Уилл старательно удерживал невесту от решительного шага. Активнее всех высказывался господин Жуан. Человек в бордовом плаще громко выкрикивал имя Ее милости, а Эмме хотелось ударить и даму в белой шляпке, и юношу в слишком узких штанах, и девицу с нарумяненными скулами, и старушку в кружевном балахончике. Забросать их всех землей, которую она топтала каблучками и высказать все, что думает. На помощь подбежал Чарльз. Сочинитель схватил Эмму за вторую руку, а верная Эшли встала перед госпожой и заградила Ее милость от всеобщего внимания, которое спустя несколько секунд было направлено уже не на дочь правителя, а на Эвелин, на господина Жуана и на господина аббата. Вдвоем они сопровождали Ее милость из замка в сад. Десять вооруженных гвардейцев оттолкнули придворных вельмож и теперь двигались вперед, к Эмме. Аббат вышел на каменную площадку и поднял руку. Знать на балконе умолкла. Лицо Эвелин сияло. Господин Жуан целовал ей то ладошку, то пальчик.
— Его милость… — Аббат пустил слезу. — Его милость сразил удар…
— Папа! — ахнула Эмма.
Знать охнула. Теперь все смотрели на Эмму. Но она не могла бежать. Чарльз и Эмори Уилл удерживали ее.
— Его милость без сознания, но дышит. Он в своих покоях.
После господин аббат повернулся. И вынул из кармана серой туники сверток. Коричневая печать блеснула в факельном свете.
— Не та бумага, о которой все подумали, — хмыкнул аббат. — Признание. Я нашел его в комнатах Его милости. На круглом столике. Буквально десять минут назад. — Аббат развернул свиток и стал читать.
«Дамы и господа! Ваш правитель совершил ужасную ошибку, но думает, вы простите его. Это случилось в ночь, когда лил дождь. Я ехал по лесу к своей любовнице. Тильде. Женщине с серебряной флейтой. Она ведьма! Которая приворожила меня… Вашего правителя! Так вот я ехал по тропинке. Вдруг женский крик. В избушке. Я быстро вошел в дом. На столе горела единственная свеча. Гвардейцы моей матери волоком тащили мою Тильду по полу… Жену Эвелин заботили праздники и балы. Поэтому я увлёкся Тильдой. Как говорил уже, Тильда играла на флейте, кормила вкусным ужином, штопала рубашки, стирала воротнички и просила катать на лодке по реке, но ровно в восемь всегда выпроваживала из избушки.
— Берегись отца, — шептала Тильда, когда я обнимал ее на мостике. — Он…
— Учитель в школе для богатых…
— Нет…
— Тиль! — Тильда подняла заплаканное лицо. Гвардейцы заметили меня. Поклонились. Бросили измученную девушку к моим ногам. Было холодно. В доме в ту ночь не топили. Я сел на колени и обнял свою Тильду. Я целовал горячий лоб ее.
— Мерзавцы ответят за подобное обращение, любимая.
— Тиль, мне плохо, — Тильда повалилась мне на руки и слабым голоском попросила отвести ее в спальню.
— Отправляйтесь искать помощь! — велел я гвардейцам.
— Дождь…
— Мне плевать!
— Деревня далеко…
— Пререкаться еще будут… Гвардия красных подчиняется Верховному Правителю. Ясно? Устав кто сдавал? Быстро пошли искать помощь…
Гвардейцев ветром сдуло. А я не отходил от своей Тильды. Я смог нарубить дров и затопить печку. В чугунной кастрюльке, пустой в этот вечер, вскипятил воды. Зачем, не понимал.
— Отец… Я не приготовила ужин… Эти помешали… Уходи… Беда будет, — бредила Тильда. Но я целовал влажную ладонь и просил успокоиться.
Гвардейцы привели в избушку пожилую женщину, которая тут же бросилась на помощь Тильде. Женщина рассказывала, как им повезло, она как раз шла домой в дождь из соседней деревни, где лечила ребенка. Я маялся по комнате и тут мой взгляд упал на приказ, подписанный рукой матери, в котором Тильда обвинялась в соблазнении Верховного Правителя и подвергалась казни. Приказ также завизировал господин аббат. Лицо мое нахмурилось, я смял бумагу и выбросил в окно, вынул из кармана два кошелька и велел гвардейцам доложить моей матери, что они никого не застали в избушке. Гвардейцы поклонились и тронулись в путь. И они, довольные, спрятали обжигающее руки золото.
— Вы кто?
Седой мужчина появился в избушке внезапно. Стряхнул капли с плаща и повесил его на спинку деревянного стула. На стол положил конусообразную шляпу. По широкому лицу с высоким лбом и прямым острым носом, похожим на клюв, невозможно было определить возраст. Посиневшие от уличного холода губы сложились в трубочку. Одинокая свеча погасла. В печке трещали поленья. Но я больше не чувствовал тепло. И глаза у старика были холодными, пустыми. Черно-серые. Незнакомец оттолкнул меня и первым заскочил в комнату, где страдала не могущая родить Тильда.